Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 61 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Иначе весь мой план может пойти псу под хвост. Как нейрохирург, я подозреваю, чем это дело может закончиться.

В палате беглец очнулся через час, и его вырвало, что при таком деле обыкновенно. Я напоил его водой с ложки и запретил подниматься.

На шум ко мне заглянул Штосс со свечой, поглядел на обвязанную голову и высказал то, что высказал бы всякий лекарь этого века.

— Кровь бы ему отворить, Салтыков. Голова ушиблена, приливы будут. Унция, может, две…

Скоро при упоминании кровопускания у меня глаз начнёт дёргаться, честное слово.

— Не дам, — я покачал головой. — Иван Георгиевич, вот вам ещё одна моя примета, запишите к прочим. Ушибленной голове кровь нужна вся, до капли. Отворим, и сердце станет гнать её слабее, и голове достанется меньше прочего. Видали вы, чтоб после кровопускания ушибленный веселел?

— Гм. — Штосс подумал, честно, как он умел. — Видал, чтоб тише делался.

— Вот. Тише. А тише ему нынче нельзя, мне его дыхание и пульс слушать надобно. Никакой крови. Покой, темнота и служитель при свече; будить всякий час, спрашивать имя. Замолчит или заплетётся, тотчас за мной.

Штосс поворчал, но записал. Тетради его я доверял больше, чем половине здешних лекарских книг.

А про Фому Игнатьевича я вспомнил уже за полночь, когда писал лист наблюдения. Присыпать наледь я велел давно. Правило, которого не проверишь глазом, остаётся пожеланием. А пожелание можно легко проигнорировать, если исполнять его не больно-то хочется.

Я сам говорил это Никитину, когда у нас слуги больничные шастали через дверь до тех пор, пока мы не приказали её заколотить. Что ж, урок засчитан. Утром велю присыпать при мне и заведу Фоме новый порядок. Всякое моё — да и любое — лекарское распоряжение по двору он отныне будет сдавать исполненным, и принимать сделанное я стану своими глазами.

Наутро больной сидел в подушках, бледный, с обвязанной головой, и на все мои вопросы отвечал охотно, даже с готовностью.

Звать его Митрием, доложил он мне. Из-под Шлиссельбурга, казённый возчик при приставе, жена, двое ребят. Пристава помнит, амбар помнит, как грузили лом, помнит до последней рогожи. Помнит и Ижору, где пережидали вьюгу сутки.

А дальше не помнит ничего.

Вот это я и ожидал. Очень уж удачное стечение обстоятельств. Побежал, ударился, а теперь ничего знать не знает.

Вопрос только в том, притворяется он или нет.

Тут-то и кроется беда с сотрясениями. Это заболевание проще всего симулировать. Знать-то местный мужик об этом не знает, но всё же слышать о забывчивости после удара он где-нибудь да мог.

Выходит, часть клинической картины этот товарищ запросто мог сочинить.

— Вот те крест, барин! — Он мелко закрестился. — Как с Ижоры выехали, помню. А дале как отрезало. Очнулся тут у вас, голова гудит, и всё. Как ехали, как доехали… Хоть убей, не скажу!

Пусто, стало быть. С последней перемены лошадей и до моего двора. Ровно тот кусок, где пропал куб. Ровно те часы, которые мне нужны.

Я сел у его койки и стал думать, и думать было тошно.

В моём веке этому была своя латынь. Ретроградная амнезия. При ударе по голове память ведёт себя как писарь при пожаре. Тащит из горящей избы старые подшитые книги, а раскрытую на столе бросает первой. Стирается ровно то, что было перед самым ударом.

Час, два, иногда сутки. А при тяжёлых травмах и недели память не возвращается. Всё по науке.