Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 60 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Сгружали при фонарях. Лом шёл первым, затем рваные листы, мятые горловины, медная мелочь в рогоже. Я стоял со списком пристава и отмечал. Всё сходилось, фунт в фунт. Обе битые туши свалили в снег у сарая.

Я посветил на третью подводу.

Она была пуста.

— А куб? — Я обернулся к переднему возчику. — Целый куб где?

И тут я увидел его лицо.

Зрачки во всю радужку. Испарина на лбу, на морозе. Дышал он часто, верхом груди, а руки его мяли шапку так, что побелели пальцы. Ещё минуту назад я думал, что человек просто вымотан дорогой и вьюгой.

Дорогой так не выматываются. Он чего-то боится.

— Куб, спрашиваю, где?..

Он не дал мне договорить. Бросил шапку и кинулся бежать.

Через двор, мимо поленницы, в темноту — и я рванул за ним, слыша за спиной крик Никитина, который только сейчас успел выскочить из больницы.

Преследуемый мной беглец нёсся к воротам, затем резко развернулся, вильнул за угол дровяного сарая.

А затем послышался его короткий вскрик из-за угла.

И тишина.

За угол я влетел с колотящимся сердцем и встал как вкопанный.

Собирался нагонять его, а оказалось, что этого по итогу и не потребовалось.

Возчик лежал на спине, раскинув руки, и не шевелился. Подле него валялось сбитое с поленницы полено, шапка его осталась где-то у подвод, а под ним, в свете моего фонаря, тускло блестело то, о чём я вспомнил в ту же секунду.

Наледь.

Тот самый каток у дровяного сарая, который Фома Игнатьевич обещал присыпать, вот только дрова перетаскает.

До чего же иронично вышло. Обещание Фома Игнатьевич не сдержал, но его безалаберность помогла мне остановить беглеца.

Вопрос только в том, жив ли он вообще после такого удара. Приложился, похоже, сильно.

Я поднял фонарь выше и обошёл угол. Снег за сараем лежал нетронутый, ни следа, ни примятости. Ворота заперты изнутри, засов в инее, на котором ни единой царапины. У поленницы только его следы и мои. Никого тут не было. Никто его не ждал и не встречал.

Человек просто бежал в темноте по льду, которого не видел, и это я вынужден был признать очень приятным совпадением. Пожалуй, первый раз мне приятно оттого, что кто-то распластался зимой.

— Жив? — Никитин подбежал, дыша паром.

— Сейчас узнаем. Свети, — попросил я.

Я опустился на колени. Дышит. Пульс полный, ровный, чуть редкий. Из рассечённого затылка сочилось, но сочилось лениво, по-пустяковому. Я приподнял ему веки. Зрачки одинаковые, на огонь фонаря оба сжались.

И на том спасибо. В моём веке это звалось закрытой черепно-мозговой травмой, и первое, на что смотрят при ней, — вот эти самые зрачки. Покуда они равные и живые, крови внутри черепа, скорее всего, нет. Сотрясение. Тяжёлое ли оно, покажут сутки, и сутки эти надобно продержать его под глазом.

— В палату. На доске несите, головой не трясти! — распорядился я. — И вот что, Алексей Степаныч. Всем скажи, кто нёс и кто видел. Больному, как очнётся, про то, где его нашли и как он упал, не сказывать ни слова. Никому! Ни где лежал, ни обо что ударился. Это моё лекарское условие, и спрошу за него строго.

— Это для чего же так? — Никитин заморгал.

— После объясню. Покуда просто исполни.

Условие моё было, честно сказать, вовсе не лекарское. Следовательское это было условие. Но об этом знать никому не полагалось. Для чего оно мне самому, я тогда и словами бы не сказал. Пока что стоит придержать эту идею в уме и не озвучивать.