Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 58 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Лемке ходил следом за нами с грифельной доской и считал вслух.

— Ежели тулово в сорок вёдер, герр Салтыков, а колба моя нынешняя в полтора… — Он черкал, зачёркивал, черкал снова. — Выход соли станет впятеро больше теперешнего, и это по самому скупому счёту! Кора уже лежит, вторая партия сговорена. К лету, ежели Бог даст, мы с вами эту соль не золотниками, мы её фунтами весить станем!

— Фунтами, Адам Васильевич, это только начало, — я поглядел на разобранную печь, и на минуту мне привиделось то, что будет тут через год. — Придёт день, станем весить пудами. И тогда лихорадка в этой стране подешевеет со ста рублей до гривенника. Вот за этот гривенник мы с вами и воюем.

Подмастерья слушали, раскрыв рты. Пусть слушают. Им в этом деле жить.

Одно только портило мне вечер. Подводам с медью по всякому счёту пора было прийти ещё утром. Вьюга, дорога тяжёлая, понятно. И всё же к ночи я поймал себя на том, что прислушиваюсь к воротам.

* * *

А назавтра с утра меня ждала работа, от которой я успел отвыкнуть. Ко мне привезли больного из чужих рук.

Привезла купчиха Ознобишина. Сама, в своём возке, и по одному этому я понял, что дело она считает важным. Рядом с нею в приёмную вошёл, шаркая, человек лет пятидесяти, жёлто-серый, худой. Кузьма Лукич, старший её приказчик, тот самый, что поставлял мне холст на рубахи.

— Погляди его, батюшка, — велела купчиха без предисловий. — Третий год человек лечится. И третий год тает. Уж я и молебны заказывала. Лекарь у него учёный, из первых прежде считался. А толку нет, одни счета.

— Что за лекарь?

— Так вы уж с ними знакомы. Мы оба знакомы, господин лекарь. Красовский, — сказала она.

Вот, значит, как. Всплыл, значит, всё-таки. А я уж надеялся, что о нём больше не услышу.

Я усадил Кузьму Лукича к свету и попросил показать, чем лечат. И приказчик выставил на мой стол из корзины целую аптечную полку.

Я брал склянки по одной и читал ярлыки. Каломель, дважды в день. Рвотный камень. Капли мышьяковые, по восходящему счёту. Опийные капли на ночь. Ревень с александрийским листом. Шпанских мушек пластырь. Пилюли крепительные, состав не писан. Эликсир животворный, состав не писан тем более. Одиннадцать склянок и коробок, и на десяти прописи одной руки, размашистой, с росчерком.

А потом я поглядел больному в рот, и глядеть дальше стало почти незачем.

По краю дёсен, вдоль самых зубов, шла кайма, и я узнал её с первого взгляда. Сизая, почти чёрная, будто тушью разукрасили. Дёсны рыхлые, два зуба шатались от касания. Слюна бежала так, что он всё время её сглатывал. Руки дрожали мелко и постоянно. Во рту у него, по его же словам, день и ночь стоял вкус меди.

Ртуть. Хроническое отравление ртутью, вот как это звалось в моём веке. Каломель и есть ртутная соль, её тут прописывают от всего подряд, от запора до тоски. Три года подряд человек дважды в день ел ртуть, а когда ему от ртути делалось худо, ему прибавляли мышьяку для бодрости и опию для сна.

С тем же успехом можно было бы человеку с артритом отрубить ногу. А потом ещё и по голове доской приложить, чтобы не кричал.

— С чем вы к нему пришли-то три года назад? — спросил я. — С чего началось?

— Дык… изжога жгла, батюшка. — Кузьма Лукич виновато развёл руками. — Поем солёного, и жжёт. Вот и весь недуг был.