Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 115 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Интересно вышло, но справедливо. Стетоскопы мы даром раздавали по больницам, а градусники отдадим военным. Но это правильно. Им сейчас это нужно. И тут о расходах на дарственную раздачу я даже думать не стану. Буду рад поделиться с нашими солдатами своим изобретением. Готов за такое и сверху доплатить, лишь бы помогло.

Ночью я сидел над тетрадью и подводил счёт всему хозяйству, потому что дело моё разрослось и просило учёта.

Хинин под клеймом «Лемке и Салтыковъ» шёл здорово. Первые две недели продаж отдали двадцать девять склянок, спрос стоял из шести аптек, к зиме прибавились ещё две, и моя половина дохода складывалась в первые непозорные деньги.

Кора, скупленная на опережение, лежала в погребах и дорожала с каждой военной вестью, и моя треть в этом деле пока не стоила ничего. Зато через год она станет стоить немало.

Трубки дохода пока не давали вовсе, мы сеяли их даром, дюжину в Мариинскую, дюжину в военный госпиталь на бароновы деньги, и Сила Гордеич продолжал точить.

Урожай с этого посева ждать надлежало после привилегии, которая ползла по инстанциям своим казённым шагом.

Но тут ничего пока что не поделать. Это — инвестиция.

Инвестиция в здоровье людей и в мой будущий доход. Изобретение это обязательно разойдётся по империи и по миру. И будет продаваться. Нужно лишь запастись терпения.

Я свёл столбцы и усмехнулся. Сотни есть. Тысяч нет. Для человека, который в июле не знал, чем платить долг, это была высота. Для дела, которое я задумывал, это был порог.

Нужно больше денег.

Градусник может принести куда больше дохода в будущем, поэтому отказываться от этого вклада нельзя. Ведь трубка надобна лекарю, её на всю столицу требуются сотни. А градусник однажды станет надобен всякому дому, где есть дети и старики.

Пока что я на самом расцвете своего дела. Но это лишь начало.

Пройдёт год — и случится взрыв. Всё, что я за этом время создам разрастётся и распространится с огромной скоростью.

Остаётся только двигаться дальше!

* * *

В среду за мной пришла знакомая карета. И я знал, что это происходит в последний раз. Мой последний визит к женщине с сифилисом. По крайней мере, пока что это видится именно так.

Нянька отворила мне молча, только поклонилась.

Елизавета Веженская ждала меня в той же гостиной, где я когда-то велел выбросить ртуть. И осматривал я её нынче с тем чувством, с каким перечитывают выигранное дело.

Приступы лихорадки от малярии отгорели ещё к концу ноября, все шесть, и хина погасила жар чисто, до дна. Я сверял всё по своей тетради. С той поры минул месяц.

Теперь ей гораздо лучше. Пульс полный, ровный, семьдесят два удара, я невольно улыбнулся этой цифре, помня, какой ужас щупал на этой руке в октябре. Дёсны чистые, розовые, ртутная кайма сошла. Желваки на шее, что были тверды, теперь уже опали. Язык чист. Кровь стояла спокойная, ночи без пота, сон ровный.

Свежих язв не было ни одной, я осмотрел всё, что дозволяет осматривать приличие, и переспросил няньку о том, чего не дозволяет. Старые закрылись и зарубцевались, и глаза, которые в октябре глядели на меня из-под вуали, как из ямы, нынче глядели прямо.

— Ну что же, сударыня, — сказал я, закончив. — Скажу вам то, ради чего мы оба терпели эти месяцы. Болезнь ваша придавлена. Жар, через который вы прошли, выжег то, чего не брала никакая ртуть. Начисто такую хворь не выводит никто на свете, я вам этого и не сулил. Но голоса она больше не имеет. Ни язв, ни новых бед она вам давать не станет, а станете вы жить, как живут люди. Лечение ваше кончено. Остаётся уход за собой, только и всего.