Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 98 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Каждый час он посылал Гришу на угол, глядеть, не подошла ли вода ближе, и Гришка возвращался, мокрый от шторма и важный от порученного дела, и докладывал, что вода стоит там же.

Я сидел у окна рядом с Настей и глядел на плывущие в темноте огни, и думы мои шли своим руслом. Даже эту ситуацию я оценивал именно с точки зрения лекаря.

Дом Бутурлиных был высок и сух. А город лежал низко, у самой воды.

Я думал о наплавных мостах на барках, что соединяли берега Невы. Как раз по ним я в последнее время много раз перебирался на другие острова.

Эти временные мосты к полноценной зиме и без того разводят и убирают до весны, а нынче их развели заранее, спасая от напора, и теперь половина города оказалась отрезана от другой половины, покуда вода не уймётся. Ни перейти, ни переехать, кроме как на лодке, рискуя головой.

Я вспоминал огромные каменные мосты моего века, перекинутые через ту же Неву раз и навсегда, и думал, что этот город ещё сто лет будет учиться держать свою реку в узде, платя за науку затопленными подвалами да утопленниками. Вспоминал о набережных, которых в моём веке одели в такой гранит и подняли так высоко, что большая вода стала городу почти не страшна. А здесь она всякую осень подступала и становилась опасной.

Думал я и о том, чего в этом доме не знал никто. Нынешняя вода была у этого города далеко не последней и далеко не самой страшной.

Самая страшная впереди. Через девятнадцать лет, в ноябре двадцать четвёртого года, Нева поднимется почти на сажень выше нынешней, вода пойдёт по Невскому, и погибших станут считать сотнями. Про ту беду напишет поэму Пушкин, мальчишка, которому нынче шесть лет от роду и который бегает сейчас где-то по Москве. Ту большую воду я помнил по учебникам и по музейным отметкам на стенах домов.

А про нынешнюю ночь не помнил ровным счётом ничего. Выходит, история её почти не удержала. Строчка в летописи, футы выше ординара да список залитых улиц.

Но пуще всего думал я о тех, кто жил не высоко и не сухо. О подвалах.

Подвалы бедного люда стояли сырыми и в погожий год. Нынче их зальёт, а завтра, когда вода сойдёт, оттуда вычерпают её вёдрами и станут жить дальше, в стенах, набухших влагой по самый потолок. И топить эти норы станут жарко, наглухо, в три полена сверх нужного, чтобы выгнать сырость, и спать в них будут вповалку, всей семьёй, в тёплом гнилом пару. А через неделю, через две ко мне в Мариинскую потянутся из этих подвалов лихорадки, грудные хвори, ломота в костях и детский кашель.

Вот в чём была подлость этой воды, и я один в спящем доме про неё знал. Бьёт она не тогда, когда идёт по улицам с пушками и лодками. Бьёт после, тихо, исподтишка, по самым бедным, и ни одна пушка об этом ударе не известит.

К рассвету, как я и говорил, вода постояла у своего края, будто раздумывая, и пошла на убыль. Ветер выдохся. Небо на востоке посерело, потом порозовело. Нева отступала к берегам, оставляя на граните бурую кайму да клочья мусора. Наша высокая сторона, не спавшая всю ночь, выдохнула спокойно.

К полудню звонили молебны, благодарили за отвод беды, а с молебнами пошли по домам и первые вести. Вода поднялась на семь футов с лишком выше ординара. Низкие места приняли удар сполна. Васильевский остров, Коломну, Гавань залило, по иным улицам там ходили на лодках, и подвалы стояли полны воды до самых сводов.