Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 96 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Оно ещё впереди. Нынче я лишь посеял. Дней через восемь, может, десять, вас затрясёт, как трясёт нынче того человека, что подарил вам кровь. Вот тогда и начнётся. Жар пойдёт волнами, через день. Я буду при вас всякий приступ, слышите? А как отсчитаю нужное число, погашу его вот этим, — я показал ей склянку с порошком и оставил няньке. — Одно от вас, сударыня, надобно. Как затрясёт, ни единой ложки из чужих рук. Только из моих и от своей служанки. Ни от родни, ни от друга, ни от чужого лекаря. Поклянитесь.

— Клянусь, — она помолчала. — А теперь и я вам кое-что дам взамен вашей честности. Дам вам добрую плату за этот риск. И скажу своё имя, поскольку считаю невежливым более скрываться. Меня зовут Елизавета Веженская. Больше вам знать покуда незачем, а это знайте, чтоб не лечить безымянную.

Имя старое. За ним стояли и деньги, и родня, и те самые улыбающиеся враги, что справлялись о её здоровье и слали в дом «заботливое» зелье.

— Благодарю за доверие, Елизавета… — я запнулся на отчестве, которого она не дала.

— Просто Веженская, — в голосе её послышалась тень усмешки. — Отчество приберегу до того дня, когда вы вернёте мне лицо. Будет вам награда.

Я вышел от неё в глухую ночь, и впервые за много недель на душе у меня было легко и звонко.

Получить мне удалось ещё пятьдесят рублей. А касаемо её здоровья…

Жребий брошен. Семя в земле. Теперь оставалось ждать, считать приступы и молиться тому, во что я не очень-то верил: чтобы жар оказался милостивее болезни.

* * *

Из дома Веженской меня привезли в город уже в предрассветный час. Покинув карету, я остановился, потому что в лицо ударил ветер.

Он был не осенний, злой и порывистый, а ровный, тяжёлый, сырой, и нёс большую воду. Я дошёл до угла, откуда видна была река, и встал.

Нева шла толчками, вздутая, бурая, в клочьях грязной пены, и лизала гранит много выше своей отметки. У съезда, в такую-то рань, темнели кучки людей, стояли молча, глядели на воду, как глядят на то, что уже началось, но ещё не назвалось по имени.

И со стороны крепости ударила пушка.

Гулко, врастяжку, и звук покатился над чёрной водой. Люди у съезда закрестились. Погодя ударило ещё раз.

Я стоял, и во мне медленно поднималось чувство, какого не знал в этом веке ни разу. Про петербургские наводнения читал в книгах и видел на старых картинках. В моём времени город давно заперли от моря глухой дамбой, и большая вода на моей памяти не приходила ни разу. Пожары я видывал, холеру учил по книгам, войну знал по рассказам.

Наводнения я не видел никогда в жизни. В моей памяти оно осталось строчкой в учебнике да старинной гравюрой, где вода несёт по площади карету. Красиво и не страшно, потому что было это давно и не со мной.

А тут была не гравюра. Тут стыла под ветром живая чёрная река, и стоял живой перепуганный народ, и била настоящая пушка, от которой закладывало уши. И выходило, что из всех людей, что жались этой ночью на набережной, я, столько повидавший и столько знающий наперёд, был единственным, кто не знал, что сейчас будет.

Пушка ударила в третий раз.

Пушки я не дослушал. Третий выстрел ещё катился над водой, когда я повернул от реки и почти бегом пошёл к дому, потому что в такую ночь моё место было под крышей, при своих, а не на пустой набережной.