Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 68 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Значит, у нас два часа, — сказал я, снимая сюртук. — Успеем, если не суетиться. Ведите, показывайте.

Хозяйство было готово. Аптека заперта ещё с утра, ставни передней закрыты, на двери записка «по случаю уборки». В задней комнате распахнуто окно, и октябрьский холод уже выстудил её до погреба. Печь с вечера не топлена, зола залита водой. На столе у окна лохань со льдом, в ней кувшин, чашки, стеклянная трубочка.

И склянка. Тёмная, стоит подальше от края стола. И ей уготовано отдельное блюдце со льдом.

Лемке перехватил мой взгляд и понизил голос, точно склянка могла услышать наш разговор.

— Принёс на заре, нёс как дитя малое. Всю дорогу молился.

Оставалось последнее, и это последнее я проверил сам. Обошёл комнату, потом сени, потом заглянул в печное поддувало. В поддувале серела мёртвая, залитая зола. В сенях на полке стояла лампадка, я вынес её во двор. Лемке следил за мной и на лампадке перекрестился.

— Тридцать лет горела, — сказал он. — Ну да бог простит. Он же видит, для чего гасим.

— И трубку вашу, Адам Васильевич. В сени выносите, вместе с трутом и огнивом. Всё, что искру даёт, за порог.

Любые источники огня надо убрать. Убедиться, что в доме не будет ни единой искры.

— Уже, сударь. Ещё с вечера снёс, — он вздохнул с шутливой скорбью. — Первый раз курительная трубка ночует в сенях, как провинившаяся собака.

Я оглядел комнату в последний раз. Голый стол, лёд в лохани, распахнутое окно и серый дневной свет. Ни огонька на десять шагов. Теперь надо повторить, зачем мы вообще всё это сделали. Обобщить перед началом.

— Слушайте и запоминайте, потому что от этого зависят наши жизни, — заговорил я. — Эфир кипит от простого тепла. Ладонью склянку согреете — он уже пойдёт паром. Это вы и сами знаете. Вот только нужно учесть, что пар его — не вода. Он тяжелее воздуха, стелется вниз, по столу, на пол, и течёт по полу как невидимая река. Глазом его не увидать, носом услышите, да поздно уже будет. И если эта река где-нибудь на своём пути сыщет хоть уголёк, хоть искру от кресала, полыхнёт всё разом, от искры до склянки. Порох хоть видно, где насыпан. Этого не видно. Оттого окно настежь, чтоб реку эту сквозняком рвало и уносило, и оттого ни единого огня в доме. Поняли меня?

Лемке слушал, приоткрыв рот, и под конец закивал.

— Понял, сударь. Река. Невидимая река. Проклятье, и с этим вы хотите работать…

— С этим МЫ хотим, — поправил его я. — Другого способа нет. Начали, свет не ждёт!

Работали молча. Горькую грязь из заветной чашки я соскрёб в кувшин и развёл, как считал нужным. Лемке держал, подавал, охлаждал. Потом настал черёд склянки. Я взял её со льда, и она обожгла ладонь холодом. И этому факту порадовался. Именно такой температуры мы и добивались.

Отмерил, долил, закрыл, взболтал. И поставил отстаиваться в лохань, в самый лёд.

Ждать пришлось четверть часа, и это была самая длинная четверть за мою здешнюю жизнь. Мы стояли по обе стороны лохани и смотрели, как в кувшине неспешно, нехотя расходятся два слоя.

Нижний, мутный, отработанный. И верхний, светлый, лёгкий, в котором теперь, если весь наш расчёт был верен, плавала растворённая сила хинной коры.

Первое чистое лекарство, выведенное из растения. Первое в истории человечества!

Сквозняк из окна тянул по рукам, пальцы у меня стыли, и я грел их под мышками, как это бывало в операционной между этапами.