Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 65 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— А вчера пришло письмо, — догадался я.

Я слушал его и глядел на его руки взглядом из другого века. Взглядом нейрохирурга, которому показали старую холодовую травму. Картина складывалась ясная и крайне неприятная. Мороз тогда, в Альпах, пощадил у него и кость, и мышцу, и сухожилие.

Мороз убил самое тонкое. Мелкие сосуды в подушечках и тонкие нервные волокна, те, что несут от кончиков пальцев само чувство. У хирурга ведь глаза сидят не только во лбу. Вторые его глаза живут на подушечках, игла и живая ткань говорят с ним через них. Чувствительность — вот что помогает такому специалисту.

А Штосс в итоге лишился её. Оттого на холоде сосуды у него сводит судорогой и пальцы деревенеют. Оттого в тепле рука ищет опору и мелко дрожит. Головой он знал всё, тут он не лгал. Опыт при нём, но рука больше не слушается.

И кроме всего прочего, я знал один горький факт. Даже в моём веке застарелую холодовую беду лечили скверно. Тепло, упражнения, терпение — и вернуть выходило часть, но тонкость движений не возвращалась почти никому. А здесь… Здесь я, пожалуй, мог бы для него кое-что придумать. Пусть не скальпель, так место у операционного стола, где надобны его голова и чужие послушные руки.

Мысль эту я отложил до его трезвого дня.

Штосс поднял на меня глаза. В стеклянном их блеске впервые проступило что-то живое.

— Откуда вы знаете про письмо? Да, пришло письмо, но я никому об этом не… — принялся бормотать Штосс.

— Ремесло у нас с вами такое. Догадываться. Пять таких годовщин вы стояли на ногах, а шестая вдруг свалила? Не верю. Что было в письме?

Он долго молчал. Потом разжал пальцы и убрал графин, который всё это время так и норовил куда-нибудь закинуть.

— Полк мой ушёл. На войну ушёл третьего дня, мне старый товарищ отписал. А лекарем при полку теперь мальчишка, вчерашний ученик, он перевязки-то путает, — Штосс глядел на свои руки. — Соратников моих будет кроить недоучка. А я тут. Я, который знает, как надо. Ведомости считаю вместо того, чтобы людям помогать, Салтыков!

Теперь многое встало на свои места. Все эти конфликты, бумажная работа Штосса. Всё стало понятно.

Вот отчего он грыз меня с первого дня, с той встречи в коридоре. Не за рассечённую бровь. Та была поводом. Перед ним ходил лекарь, у которого руки делали то, что сам он теперь делать не может. Я вскрывал, шил, отворял горло Панкрату, а он писал об этом рапорты.

Ровным почерком. И ничего не мог изменить.

А ещё я понял, отчего пить он пришёл именно сюда. В эту залу, где когда-то мой предшественник разбил ему бровь бутылкой. Демут был его местом задолго до той истории. Двенадцать лет он обедал тут по воскресеньям. Весь из себя правильный, гордый и прямой. И здесь его уважали. Тут же он и решил отдаться горю.

Штосс вдруг обмяк, а я понял, что буйная часть кончилась. Начиналась моя работа.

— Иван Георгиевич. Который нынче час, знаете?

— Час… — он поморгал.

— Третий скоро. А в шесть у вас дежурство.

Идеально подобранное мной слово повлияло на моего коллегу лучше любого удара. Штосс выпрямился. Попытался продраться сквозь хмель и пересилить его.

— Дежурство, — повторил он, а затем выругался по-немецки. — Я не могу… в таком виде…

— В таком не можете. Значит, вид будем менять. Встать сможете? Обопритесь.

Дальше мне предстояло работать как обычно. Помочь пациенту — и делу конец. Отношения со Штоссом у нас долгое время были напряжённые, но я склонен вести себя как цивилизованный человек. Вытащить коллегу из передряги любой лекарь обязан. Такова деонтология, наука об отношениях между пациентами и врачами. Этому меня учили в моём времени.