Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 63 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Половина этой главы будет воевать с тем, что нынешние лекари прописывают всерьёз, и вот тут мне следовало ступать осторожно, как по эфиру. Спорить с академией нельзя, съедят вместе с книгой. Значит, никаких «учёные мужи ошибаются». Только «опыт показывает», и всё тут. На опыт в этом веке обижаться не принято.

Отсылаться на научные данные тоже придётся с большой осторожностью. Те же микроорганизмы ещё не открыли. Тут надо действовать с умом. Говорить на языке этого века.

К исходу второго часа серый лист был исчерчен вдоль и поперёк, и костяк стоял. Оставалось последнее, с чего обычно начинают, а я оставил на конец. Имя.

«Домашний лечебник»?

Таких уже писано с десяток, и все врут про кровопускание.

«Наставление о сбережении здравия»? Слишком официально.

«Друг страждущих»… Нет. Слащаво до оскомины. Я перебрал ещё с полдюжины и бросил. Имя не давалось. Видно, у всякой настоящей работы так заведено.

Сперва суть, имя потом.

Я присыпал исписанный лист песком, ссыпал песок обратно в песочницу и потёр занемевшую с непривычки кисть. Гусиное перо оказалось инструментом покапризнее скальпеля. Время подходило к полудню.

А в полдень меня ждала запертая аптека, распахнутое окно и склянка, с которой шутки плохи.

Однако…

До аптеки я не дошёл.

У крыльца, приплясывая на холоде, топтался мальчишка в куртке трактирного полового, простоволосый, с красными ушами. Дворник сказал после, что ждал он меня добрый час. Завидев меня, малый сорвался с места так, что поскользнулся на ледке.

— Ваше благородие! Вы ли будете лекарь Салтыков? Из Мариинской который?

— Я. Что стряслось?

— Беда у нас, — он прижал руку к груди и зачастил. — В Демуте, у Полицейского мосту. Барин у нас в зале бушует. Из казённых, из лекарей. С утра сидел тихо, пил себе и пил, а после полудня как сорвался! Зеркало расшиб, посуду бьёт, полового нашего за ворот таскал. Никого к себе не подпускает, кричит страшно. Хозяин полицию звать не велит, барин-то казённый, огласка выйдет — и ему конец, и заведению срам.

— А я тут каким боком?

— Так велел хозяин тихонько сыскать кого из его больницы, из своих. Авось свой уговорит. Побежали к Мариинской, а там воскресенье, заперто. Сторож на вас указал, вы ближе всех живёте. Христом-богом, поедемте, ваше благородие! Он же там стёклами весь пол усеял, порежется, или до городового добуянится. Тогда всё, пропал человек.

Зараза… Приготовился ведь идти к Лемке с эфиром работать. Лучшего дня и не сыщешь.

А в Демуте мой коллега беснуется. И чего же делать?

Выбора тут не было никакого, и я это знал ещё до того, как малый договорил.

— Гришка! — крикнул я в ворота. Тот высунулся мгновенно, на голос. — Бегом к аптекарю Лемке на своих двоих. Скажешь слово в слово. Задержан по лекарскому делу, буду как смогу, до меня ничего не начинать. Ничего, понял?

Гришка кивнул и умчался. Я повернулся к половому.

— Извозчика. Живо, — и уже на ходу спросил. — Барин этот каков из себя? Как звать, знаешь?

— Не могу знать, не назвался, — малый семенил рядом, дуя в кулаки, чтобы согреться. — Немец, сухой такой, немолодой. Из себя строгий, застёгнут на все пуговицы, а уж пьян, прости Господи. И всё чудно так бранится, ваше благородие. То по-русски, то по-немецки, то по-каковски и не разберёшь. Всё какие-то поминает… листы скорбные. И про лекаря заморского всё твердит. Который Ларреем прозывается, кажется. Наш Прошка думал, барина Ларреем зовут, перепутал! Назвал его этим именем, а тот в него графин тут же кинул!