Книга Второй шанс для Лекаря. Том 1, страница 34 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Но вскоре посреди рабочего дня Никитин решил отвести меня в сторону. Я сразу понял, что коллега хочет рассказать мне очередную новость.

— Михаил Алексеевич, вы только не посчитайте, что я сплетничаю, как сорока. Но умолчать не могу. Иван Георгиевич нынче утром скорбные листы затребовал. По вашим больным. Все до единого. Сидит у себя, переписывает что-то начисто.

Скорбный лист в этом веке заменяет историю болезни. Лист бумаги на каждого больного, куда вписывают имя, звание, недуг, назначения и весь ход лечения, день за днём. Здесь, в Мариинской, их ведут строго, по-немецки аккуратно, потому что больница государыни Марии Фёдоровны. И отчёты уходят на самый верх. Иными словами, это единственный официальный след всего, что я делаю с больными. Каждое моё назначение: бульон вместо ланцета, наперстянка, отменённое кровопускание — всё прописано там, чёрным по белому. Для врача такой лист сойдёт за защиту. Но в руках врага — это улика.

Вот и первый ход моего противника появился на горизонте. Причём ход очень аккуратный, канцелярский. Штосс не тратит время на крики и угрозы. Он собирает бумаги.

— Пусть переписывает, — сказал я. — Почерк у него, должно быть, прекрасный.

Никитин прыснул и убежал по своим делам. А я остался у окна со своей бухгалтерией. У Штосса копились листы, у меня долги. Среда на носу, в кармане пусто, и на всё про всё три недели.

Каждому своя арифметика. Поглядим, чья сойдётся раньше.

К аптекарю я завернул тем же вечером, по дороге из больницы. Футляр с инструментами лежал у меня под мышкой, я теперь носил его с собой всюду, как носят кошелёк.

Колокольчик звякнул, и человек в нарукавниках поднял голову от ступки.

— Легки на помине, господин лекарь, — сказал он. — А я уж думал мальчишку за вами посылать.

— Стало быть, есть для меня работа?

— Как поглядеть, — аптекарь вытер руки о фартук и понизил голос, хотя в лавке мы стояли вдвоём. — Купец тут есть один, Селиванов, лавки держит на Фурштатской. Третью ночь не спит, ревёт, говорят, как медведь. Палец у него на руке раздуло. Цирюльник глянул и объявил, что палец надобно отнять, покуда антонов огонь всю руку не съел. Купец цирюльника прогнал взашей и теперь сидит, ждёт чуда. Ну а я ваше слово припомнил. Вы обмолвились, чтобы я ваше имя вспомнил, если увижу, что от кого-то другие лекари отказались.

— Память у вас хорошая, — сказал я.

— Торговая, — согласился он. — Только уговор, сударь. Меня не упоминайте. Я вас туда не посылал. Вы сами туда идёте, слух где-нибудь прослышали.

Осторожен. Если я зарежу купца, аптекарь останется ни при чём. Что ж, репутация — это его капитал, тут мы с ним коллеги.

Дом Селиванова я нашёл по звуку. Уже из сеней слышался могучий страдальческий бас. Когда мужчина замолкал, где-то рядом с ним начинали раздаваться бабьи причитания. Внутри, около образов, сидел на лавке сам хозяин. Крупный мужчина держал перед собой правую руку. Вокруг хлопотала купчиха и брызгала на руку мужа святой водой. Судя по мокрому рукаву, кропила она не первый час.

— Кто таков? — пробасил купец, увидев меня.

— Лекарь Салтыков, при Мариинской больнице состою. Слух прошёл, что у вас беда с рукой.

— Беда! — охотно взревел он. — Третью ночь глаз не смыкаю! Дёргает, окаянный, будто черти в нём в колокол бьют! А коновал этот, прости господи, отнять удумал! Палец! Мне! Да я этим пальцем… Я им счёты считаю!