Книга Золотое время, страница 71 – Ирина Богатырева

Потом он ушел.

— Мальчик прав, – сказала Злата. – Ты сделал страшное оружие.

— Я никогда не делал оружие.

— Нет, неправда. Ты уже однажды сделал его. Оно помогло вам в той далекой войне.

— Я не делал оружия! Никогда! Меня обманули!

Его губы дрожали, а глаза горели. Он впервые кричал на Злату.

— Успокойся, – сказала она и погладила его по щеке – он готов был заплакать. – Я все знаю. Ты не делаешь оружие, но все, что ты делаешь, может оружием стать. Таков мир.

— Я не дам Зотану крыло.

— Конечно, нет.

— И никому его не дам.

Она промолчала.

Но они ничего не успели сделать.

Если бы только Злата вышла в тот день из лабаза. Если бы снова запела на своей поляне. Мал увидел бы ее и понял, что ей хорошо, что она жива и даже не ждет ребенка. Но она не вышла, он ее не увидел, и это развязало ему руки. Он уверился, что она в Буни. Он убедил себя, что больше ничто не мешает его планам уничтожить ильчинов. Раньше он боялся одного: столкнуться в бою с Малой. Он знал, что она не останется в стороне, если случится война. Она была лучшим лучником среди ильчи, она оставалась лучшей и среди ильчинов, а поймать стрелу, посланную ее рукой, Мал совсем не хотел. Как не хотел и убить ее. Поэтому он боялся, поэтому не нападал.

Но если Мала в Буни, Малу бояться уже нечего.

Кроме того, река обмелела. Каменистые перекаты по колено коням шумели там, где обычно с лодок ловили рыбу.

В сумерках конница ильчи перешла реку и широкой волной покатила к станам ильчинов. Но не застала их врасплох, ильчины были готовы: боевые рога затрубили, боевые олени с рогами, покрытыми сажей, выдвинулись от домов.

Зотан тоже был готов. Он успел сбегать в стан и вернуться с двумя оленями, а также луком, стрелами и большой кожаной торбой. В торбе гремели горшки, в которых в детском доме Камлаков, где он жил до сих пор, варили малышам кашу на рыбе, наваристую и жирную. Из горшков пахло пищей и детством. В эти горшки Зотан нагреб из кузнецкой печи горячих углей, сложил в торбу и, прицепив крыло на второго оленя, пустился к утесу короткой, летней дорогой.

В сумерках он был наверху. Он собирался отдохнуть и перекусить, достал кусок вяленого мяса в тот самый момент, когда внизу раздались голоса боевых рогов. Тут и там стали вспыхивать факелы. Большая пустошь, сбегающая от стана Камлаков к реке, начала заполняться людьми. Зотан видел сверху, как две волны схлестнулись. Осенние сумерки неверные, свет быстро выходит из воздуха, тайга под ногами кипела от ветра. Стоя на краю утеса и дрожащими руками прицепляя крыло, Зотан пытался вспомнить все, что рассказывал ему Варна про потоки теплых и холодных ветров, все, что сам понял, целое лето наблюдая за полетами коршунов. Он прочно укрепил торбу на шее, на живот повесил колчан со стрелами, лук пришлось пристроить через плечо, это было неудобно, но иначе не получалось. У него был с собой факел. Он сунул его в один из горшков и, когда огонь разгорелся, поднял вверх, дождался, когда новый порыв ветра полетит из тайги, заставив лиственницы дружно застонать, – и с криком прыгнул вниз.

Ветер подхватил его и понес.

Восторг опьянил. Зотан верещал и смеялся, он улюлюкал и голосил. Ветер нес его прямо на черное море на пустоши. Он летел не так быстро, как Варна зимой, но все равно слишком быстро, чтобы успеть сделать все, что планировал. Однако, вовремя опустив хвост, Зотан смог остановить этот стремительный полет. Крыло замедлилось, потом развернулось, и Зотан стал кружить над пустошью и разгоравшейся там войной, как черный гигантский коршун.