Книга Обреченный венец, страница 101 – Елизавета Дворецкая

— Расскажи, как скотина потерялась?

Ратимир стал рассказывать, упомянул о скорой свадьбе князя, и Агнея кивнула: об этом она уже знала. По мере рассказа ее лицо делалось все более задумчивым. Когда Ратимир упомянул, что домовой сказал ему бычке «не жив», она удивилась:

— Чего ж теперь хочешь?

— Он велел искать. Не бычка, там может, телку сыщу. А пуще того хочу сыскать того мудреца, кто их увел.

Агнея снова переменилась в лице. Ратимир, человек опытный и проницательный, видел: она подавляет мучительную тревогу. Телка? Телка где-то здесь? Но он уже спрашивал у Дементия, не появилась ли в селе чужая скотина, может, приблудилась? Нет, тот сказал, чужих не видали. Да хоть сам пойди на выпас, посмотри.

— Помнишь, Агнеюшка, как Гераськину старуху сыскала? – пришел ей на помощь дед Кондрат. – У нас, боярин, в тот год было дело, после Федора Студита^[53] бабка одна, Тужиловна, пошла по клюкву да и пропала. Какой ей леший бес понес… – Дед Кондрат осекся. – Весь день нету, назавтра нету. Сами искали – не нашли. Захарка, сын ее, – к Агнее. Она на травинку пошептала, потом пошла в лес с Захаркой. Дошли до росстани – глядь, там заяц! Увидел их – бежать, они за ним. Так и привел в чащу глухую, а там и Тужиловна наша на кочке сидит. Видать, заблудилась, выйти не смогла, да и замерзла ночью. Студено уже было ночами, снежило.

— Насмерть замерзла?

— Как бог велел. – Дед Кондрат развел руками. – Захарка взял ее на закорки, пошел, а заяц опять перед ними бежит. Так к росстани вывел, а сам пропал.

— И заяц тот…

— Видать, лесовой перекинулся. Иначе ее б вовсе не сыскали, больно место глухое было. И как забрела туда, бог ее весть.

— Ну, коли ты, Агнея, умеешь зайца хитрого вызвать, может, он и к скотине нашей проведет?

Агнея немного поколебалась, но кивнула:

— Будь по-твоему, боярин. Схожу за травиной. Только если живой скотина не сыщется, ты уж меня не вини.

Недолго поразмыслив, Дементий отвел Ратимира к отцу Ираклиду: поповская изба была наилучшей на селе. Просил про петуха не упоминать, и Ратимир, ухмыляясь, пообещал. Там он с отроками расположился на отдых (Ивана увел к себе сам Дементий), а под вечер пришла Агнея. Вызвав Ратимира во двор, протянула ему тряпичный узелок размером с ее кулак:

— Вот, боярин, тебе лешева травина. Ты узелок не развязывай, а положи в сенях. Увидишь, что будет. Только батюшке не говори – а то не позволит у себя в доме лешеву травину хранить. Утром придешь ко мне, там и дальше решим.

Взявшись за дело, Агнея приняла вид сосредоточенный и немного суровый. Видя ее с узелком в руках, где хранилось средство вызвать лесного беса на разговор, Ратимир начал верить: она и правда может нечто такое, за что ее помнят по двадцать лет.

Отец Ираклид, хоть и принял важного гостя со всем положенным радушием, был явно недоволен, что тот явился в Милово ради Агнеи – «бесовой пособницы», как он бросил в сердцах. Неприятно было вспоминать, как сам водил жену к Ермолаю для исцеления икотной болезни; петуха же он изгнал из памяти, как страшный сон, диавольское наваждение. Мирофа, напротив, отнеслась к Ратимировой нужде с тайным сочувствием и даже не удивилась, что к миловской знахарке обращаются из самого Плечеева.

Тайком от хозяев Ратимир спрятал узелок под какой-то рухлядью в сенях. Агнея сказала, больше ничего делать не надо: мол, трава сама «повещует». Ратимир думал, что «повещует» она во сне, и, уложенный Мирофой на лавку, старался скорее заснуть. Сам не понимал, что мешает. Лежать было удобно, в избе тепло, а к чужим местам он привык, на тонкий храп отца Ираклида не обращал внимания. В дальнем углу под полатями возились мыши: шуршали, скреблись, бегали с визгами, дрались и чем-то чавкали. Даже как-то по-особенному тоненько выли. Надо думать, домовый бес забавляется, свое серое стадо гоняет. Наконец затихли, переделав все свои мышиные дела, но и теперь сон к Ратимиру не шел.