Книга Утаенный меч, страница 134 – Елизавета Дворецкая

— Боишься? – с пониманием спросила она, чувствуя, как согрело ей душу его «Елеся» и «нам».

— После того, что было, чего уж мне бояться?

— Поклянись, что возьмешь меня в жены.

Всеволод выпустил ее руку, расстегнул кафтан, вынул золотой крест со сканью и мелкими каплями ярко-зеленого самоцвета-смарагда. Поднес к губам, глядя в глаза Елесе. Ощутил в этот миг, как словно мечом отсекло его прошлое, – и было того не жаль.

Глаза Елесы осветились радостью: она ему поверила. И эта радость так согрела сердце Всеволода, что он, не ожидая приглашения и не помня о своей «красоте», выпустил из пальцев крест, наклонился и нежно поцеловал приоткрытые в ожидании губы своей невесты.

— Сынок… ты же шутишь?

Иерофей говорил с мольбой и одновременно имел такой вид, будто пытается проснуться.

— Вот упрямая девка, еж ее за ногу! – выбранился Ратимир. – Княже, не надо тебе было самому ездить, я же знал! Говорил же – пошлем кого-нибудь… Давай ей отрока какого дадим, коли так замуж охота. Вон, Иванка Рябой все неженатый ходит, а его какие уже годы!

— Поздно, дядька! – ласково ответил Всеволод. – Я крест поцеловал, что женюсь, крест ломать не стану.

Был он весел, и мысль отдать Елесу какому-то Иванке была для него так же нелепа, как отдать отроку княжий стол и город Плечеев. Упомянув о кресте, он вспомнил, как целовал саму Елесу и как сладость того поцелуя пронзила тело и душу золотым солнечным лучом. Иванке? Отдать Иванке самое лучшее, что послал ему в жизни бог?

Иерофей застонал, а Всеволод засмеялся:

— Ну что ты, дядька, будто меня тому змию на съедение выбрали и на озеро ведут. Все женятся, и мне пора.

— Да на ком тебе жениться-то! Я уж думал, выберем княжну-красавицу, лебедь белую…

— Лебедь белая за меня не пошла бы. Помнишь, какой я недавно был? – Всеволод постучал пальцем себе по щеке, где еще несколько дней назад цвели «красные маки». – Не парень, а цветик лазоревый. Любая княжна от меня убежала бы за тридевять земель, только бы взглянула.

— Но теперь-то…

— А теперь я крест поцеловал. Вздумаю нарушить – опять расцвету. Нет уж, довольно с меня. Приказываю свадьбу готовить, чтобы до Великого поста успеть. Через день-другой поедем свататься и на сговор. Собирайся, батюшка-кормилец, с Лексаной Богуславной, моими теперь сватами будете.

Всеволод произносил эту речь, глядя на собравшихся в престольную палату бояр сверху вниз – с княжеского престола. Вчера в соборе владыка Василий покрыл его княжьей шапкой, и до ночи на княжьем дворе пировали. Перед народом новый князь предстал с чистым лицом, и, когда он в окружении ближников подъехал к собору и сошел с коня, по толпе пробежал гул восхищения – так красив был Всеволод в красном кафтане с золотым шитьем, с русыми кудрями, плавными волнами облегающими высокий гладкий лоб. Никто не стал бы спорить, что лекарка, сотворившая это своевременное чудо, заслужила самую высокую награду. Сегодня же Всеволод собрался в Георгиевский монастырь – помолиться и взять благословение у матери Валины и инокини Феодулии. Но сначала он объявил о скорых переменах всем боярам сразу – чтобы не было кривотолков.

— Что бабка-то скажет, – заикнулся Иерофей. – То есть инокиня Феодулия.

Всеволод только двинул бровями. При всем почтении он больше он нуждался в разрешении бабки на устройство своих дел. Сам дивился: после всех событий и особенно теперь, когда он смотрел на давних знакомых с высоты престола, он казался себе повзрослевшим лет на десять.