Онлайн книга «Человек-крыса. История маньяка Цутому Миядзаки»
|
Эксперт: «Значит, когда появляется «мысль», она тебе в общем-то не неприятна?» Миядзаки: «Если не подчиняться, будет хуже, так что в сущности неприятно. Раньше я считал «мясные объекты» надоедливыми…» Эксперт: «Можно ли сказать, что когда приходит «мысль», ты превращаешься в совершенно нового Миядзаки, то есть в другого Миядзаки?» Миядзаки: «Да». Эксперт: «В этом случае, тот другой Миядзаки — это ещё один Миядзаки?» Миядзаки: «Да». Выше приведены цитаты из экспертного заключения о множественной личности (вторая экспертиза). Вышло немного длинно, но что читатели думают об этом разговоре между экспертом и Миядзаки? Честно говоря, у меня создалось впечатление, что это несколько «слишком гладко». Во-первых, вопросы эксперта, например: «Можно ли сказать, что ты превращаешься в другого Миядзаки?» — кажутся наводящими на определённый ответ. Если бы подобный допрос проводила полиция, защита непременно жёстко критиковала бы его в суде как наводящий. По этому поводу эксперт Утинума, выдвинувший версию множественной личности, на двадцать первом заседании в феврале 1995 года в ответ на вопрос защиты пояснил, что он подходил к делу осторожно: «В судебной психиатрии иногда критикуют, что с помощью внушающих вопросов диагностируют множественную личность, которой на самом деле нет, получая «артефакт». И что при этой экспертизе он воздерживался от использования гипноза. Кроме того, на двадцать третьем заседании в мае того же года, отвечая на вопросы прокурора, эксперт Утинума заявил: «Любое слово может привести к внушению. Если бояться этого, то вообще ничего не скажешь, и интервью не получится». Он также признал: «Поэтому я старался не задавать вопросы, которые могли бы повлиять на ответы подсудимого, но всё же вынужден был использовать формулировки, которые можно счесть внушением». Исследовать внутренний мир другого человека, изучать его психическое состояние и понимать его — дело чрезвычайно трудное. Эксперт Утинума откровенно признал в суде: «Я подошёл к экспертизе, учитывая все возможные варианты, но после множества неудач пришёл к множественной личности. Поведение подсудимого, его точные ответы не раз ставили меня в тупик». Чувствуется, что его действительно сбивали с толку показания Миядзаки. Далее возникает вопрос: являются ли правдой показания о том, что он «ел кости дедушки» — основа для интервью? «Даже если Миядзаки говорит, что «ел трупы» или «пил кровь», это лишь его собственные утверждения. Нет ни свидетелей, ни объективных доказательств. Несмотря на то, что полиция и прокуратура допрашивали его так долго, таких показаний никогда не было; множество следователей проводили масштабные обыски и проверки, носились, вели расследование, но ничего не нашли. Даже крышка могилы дедушки залита бетоном, откуда же могло что-то появиться? Если бы Миядзаки за короткое время создал у адвоката впечатление, что можно выстроить некий сюжет, разве это не свидетельствовало бы о его способности к суждению? Всё это выглядит очень натянуто, как-то сомнительно». Большая часть этого зависит от показаний самого подсудимого. Защита, ссылаясь на показания отца Миядзаки («родственник сказал, что крышка поминальной урны открыта; я пошёл на могилу и увидел следы сдвинутой крышки, в урну даже попала вода») и матери («часть сутры, которую я положила в урну, оказалась снаружи»), возражает: «То, что Миядзаки достал из могилы кости дедушки и съел их, — факт». Однако даже если эти показания верны, они не являются прямым доказательством того, что это сделал Миядзаки, и уж тем более не доказывают, что он их съел. Имеет ли смысл на основе столь зыбкого установления фактов сколько-нибудь рассуждать о влиянии смерти дедушки на Миядзаки или о его желании возродить дедушку? |