Онлайн книга «Рай накануне»
|
Убрав телефон, я опрокинул в рот первый шот и пошел к лифтам, стараясь не смотреть в сторону бассейна, где среди одухотворенных мелькала мокрая голова моей жены. Мне предстояло чертовски ответственное задание: напиться правильно. В номере я выставил на стол ром, виски и стакан и уставился на них. Если не получится прервать цикл, есть бесконечное множество попыток. Но именно эта казалась особенно важной. Потому что неудача означала, что такая красивая теория не работает. Не ошибки я боялся — боялся убить надежду. Такой же страх одолел меня в десять лет, когда занимался прыжками в воду и плаванием, и предстояло в первый раз прыгнуть с высоченной вышки в бассейн. Я прыгнул, потому что все смотрели, и было стыдно. Но на этом занятия закончились. Множество витков подряд я держал себя трезвым и имитировал опьянение, общаясь с Болотовым, потому что тогда каждая секунда была решающей. Теперь я сдавал контроль, как Кутузов Москву: не от слабости, а по стратегической необходимости, совершенно не уверенный в результате. — За успех! — сообщил я рыжей Австралии на потолке и выпил. Ром был резким, отдавал химией. Организм опытного дистрибьютора алкашки автоматически оценил продукт как паль поганую неликвидную. Эта оболочка, в отличие от той, шестидесятиуровневой, умела ценить хороший алкоголь. Этот был дрянным. Второй стакан я разбил на пять глотков-тостов и выпил за Карину, которая так и не узнает, сколько раз я на нее злился. За Машу, то есть за ее длинную и счастливую жизнь. За Яну с Бегбедером. За трепетную Настю-«снежинку». За Семен Семеныча Болотова с его недопитой кружкой — пиво там, в остановленном времени, точно не выдохнется. И еще рюмку за Семен Семеныча! Добрея с каждым глотком, вполголоса я исполнил ему «Владимирский централ», который так и не поставил бармен. В ноты я попадал примерно, как Карина, то есть никак, но здесь некому было оценить. Третий стакан я выпил за Витька. Четвертый, кажется, тоже за Витька, потому что Витек заслужил: десять лет человек закупал тушенку, копал на даче погреб «на случай чего» и выслушивал наши шуточки про шапочку из фольги. А когда БП, то есть Большой Песец, вопреки нашим насмешкам, таки пожаловал, оказался единственным, кому конец света пришелся впору, как разношенный берц. Если, конечно, Витек сохранил… то есть, сохранит душу. Где-то на пятой сотне граммов мне вспомнилась читанная в юности сюрная книга, называлась она «Внутри и снаружи», там фигурировали стражи, которые видели гибель мира и не могли никому о ней рассказать. В юности я им сочувствовал. Теперь я знал то, чего не знал автор: рассказать-то как раз можно, но слушать никто не станет. Я пил понемногу, с тостами, и постепенно сбился со счету. Виски догнал ром, они взялись за руки и закружились, будто комната — вокруг рыжей Австралии, и я успел подумать две вещи. Первое: окно в 23:29 я сегодня просплю, и, если Мигель скажет что-то важное, я этого не услышу… Мордой в подушку я рухнул где-то между шестой и седьмой сотней граммов. Точно по канону, как и тогда… Проснулся в тишине. Не было лаванды. Не было Карининого пения в ванной. Солнечный прожектор высветил ромб не слева от кровати, а справа, и в этом золотистом свечении плавали пылинки. Голова гудела, как барабан стиральной машины, горло выстилала наждачная бумага, а сердце колотилось так, будто уже все поняло раньше меня. И с каждым ударом улыбка делалась все шире. |