Книга Рай накануне, страница 41 – Данияр Сугралинов, Денис Ратманов

Сердце заколотилось от предвкушения. На моем лице застыла улыбка Джокера.

Бой-филиппинец, мальчишка лет шестнадцати, принес им поднос, споткнулся о шезлонг и плеснул коктейлем на плитку.

Папаша, не вставая, отвесил пацану подзатыльник — небрежный, вполсилы, как двери захлопывают. Мальчишку унесло вместе с подносом. Волошин втыкал в смартфон и глазом не повел. Вот же хренова статистика — ну как так вышло, что оба не только сохранили души, но и стали чистильщиками?

Как же я всю жизнь ненавидел упырей, считающих, что они имеют право унижать, потому что у них есть бабло. Вот кому бы лишиться души в первую очередь! А поди ж ты… Или просто лишаться нечего? Нет у них души.

— Павел Павлович Шапошников? — спросил я, опуская сумку на плитку и расстегивая ее.

Он спокойно поднял на меня белесые глаза и спросил:

— Мы знакомы?

— Пока нет, — осклабился я, мысленно примеряясь, как врезать ему так, чтобы он не успел среагировать. — Мне нужно кое-что вам передать.

— Ты курьер? — спросил он равнодушно, все так же держа бокал.

Обидно будет, если отобьет удар и мне наваляет.

Нужно было притупить его бдительность, и я заговорил:

— Помните, вы отдыхали в Москве и познакомились с одним очень авторитетным человеком?

— С Александром? — все так же буднично спросил Папаша. — В «Рэдиссоне».

Схватив биту, я со всей дури врезал ему поперек морды. Хрустнуло. Брызнула кровь.

Выругавшись, на меня бросился Волошин, выставил предплечье, гася удар, а второй схватил биту и ударил меня топчущим. Я отлетел в бассейн к прыснувшим в стороны детишкам. Волошин нырнул следом. Умирать мне было, наверное, нельзя, потому я увернулся и вылез на бортик, где охранник встретил меня ударом в лицо. Второй перехватил Волошина, получил по морде и плюхнулся в бассейн, обагряя его кровью.

— Дай, мазафака, дай! — проревел я гроулингом.

Волошин добрался до меня, засадил по ребрам. Искры из глаз посыпались, но я привык к боли. Еще двое навалились на Волошина и нейтрализовали его.

В прежнем теле я бы уложил Волошина на замахе, охрану — на подходе, и ушел бы через забор раньше, чем кто-то набрал полицию.

Теперь же оставалось только терпеть тычки и затрещины.

В участке Мабанлока меня встретили как родного, сами того не зная.

— Сержант Рамос, — сказал я разбитыми губами, читая бейдж, который выучил еще вчера. То есть, сегодня, но в прошлой петле. — Кофе у вас в аппарате отвратительный, в камере дует слева, а австралиец, которого привезут к вечеру, будет петь про Сидней. Селите меня сразу на дальнюю лавку.

Сержант Рамос посмотрел на меня долгим взглядом человека, который в понедельник вышел не на ту работу, и молча перекрестился.

В этот раз был допрос, где я честно все рассказал про Жатву, про то, какой Папаша урод, а Волошин и того хуже. Попросил найти Вечного и передать ему привет. На меня смотрели, как на психа, и не знали, что со мной делать. Взяли кровь на психотропные вещества и оставили в обезьяннике. Волошина, избившего охранника, держали в другом месте.

Обезьянник был тот же. Лавка та же. Ребра болели так, что дышать получалось четвертинками, и каждая четвертинка отдавала в заплывший глаз. «Живучесть» тридцать восьмого ранга осталась в другом теле, на пустоши, а здешнему телу я за один день устроил то, чего оно не видело за тридцать два года.