Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 71 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Не знаю, Валентин Захарович. Это не мне решать, я же просто врач, а не прокурор. Но схему вы знаете лучше меня: тот, кто пишет первым, составляет объяснение. Тот, кто вторым — дает показания.

Ротозеев посидел еще немного, глядя в стол. Потом молча, дрожащими руками, выдвинул ящик, достал стопку бумаги и ручку, снял колпачок.

Первую строчку он вывел криво и далеко не с первой попытки — его все еще потряхивало.

— Одно уточнение, — сказал я. — Пишите только про Ачикова. Про алкашей и флигель не упоминайте. Ваши грехи мне в этой бумаге отнюдь не нужны, вы мне сейчас требуетесь как свидетель.

Он поднял голову и посмотрел на меня с надеждой, а потом на всякий случай кивнул.

— И про питание не пишите, — добавил я. — Про питание у нас с вами будет уговор отдельный, устный. Сегодня у ваших постояльцев будет новогодний ужин, за который вам не станет стыдно: мясо, фрукты, сладкое к чаю. Где взять — вы знаете лучше меня, я в вас верю. С января меню должно совпадать с бумагой день в день. Если обманете, я узнаю. У меня тут три десятка свидетелей, которые вас покрывать не станут. Ну и про лабораторию вы уже слышали. Вопросы?

— Нет, — сказал Ротозеев и вдруг, помолчав, спросил: — А со мной теперь что будет?

Утопить его я мог, и это было бы справедливо: обирал стариков, наживался на них, плюс признание — это статья, и не одна, любой следователь схватился бы обеими руками. Только вместе с кражей в дело поехал бы и порошок из флигеля — со всеми вопросами о том, где и как он у меня хранился, — а этих вопросов мне под Новый год не хотелось совершенно. Да и не в порошке даже дело. Ну не хищник этот Ротозеев. Так, подворовывал по указке дружка Ачикова, делился с ним… Не удивлюсь, если там и на медикаментах руки грелись, и по штатке не все в порядке, но… не мое это дело.

В общем, понаблюдаем.

— Жить будете, — пожал плечами я. — Работать будете. Воровать не будете. По-моему, сделка честная.

Он посмотрел на меня еще секунду и опустил голову к бумаге.

— Пишите, Валентин Захарович, — сказал я, поднимаясь. — Подробно пишите, не торопитесь, я подожду. А потом позвоните Ачикову и поздравите с Новым годом.

Вернувшись в санаторий, я оставил Борьку мириться с Марусей, а сам взял Наиля, чтобы ехать к Ачикову. Юристу я показал признания Ерофея Смирнова и Ротозеева.

— Ну что, вперед на баррикады? — весело спросил я Наиля, усаживаясь в машину.

— Ох, даже и не знаю, Сергей Николаевич, — вздохнул он и укоризненно посмотрел на меня, располагаясь рядом на пассажирском сиденье.

Крепко прижав к груди пухлую кожаную папку с бумагами, он озабоченно покачал головой.

— Скажи честно, что тебя смущает, Наиль? — спросил я.

Нахмурившись, он немного помедлил, но все-таки дал внятный ответ:

— Ну, как-то это все не так…

— Что так? Вспомни, Наиль, когда было то судилище надо мной. Тогда ведь тоже все было «как-то не так». Или тот же совет директоров, тоже «все не так». И сколько таких кактонетаков у нас в жизни было. Не боись, ты со мной. Поехали. — Я нажал на газ, и машина плавно двинулась прочь из санатория.

Наиль молча сопел и ничего не говорил, пристально вглядываясь в лобовое стекло. Я же, наоборот, чуть ли не насвистывал. Настроение было бравурно-приподнятым. После всего, что произошло в доме престарелых, я прямо кожей ощущал, что все теперь будет хорошо. И даже лучше.