Книга По ту сторону тени, страница 10 – Каролина Роннефельдт

Раздался вой, жуткий и глухой. Ему вторил стенающий ветер, который знал, что в жуткие зимние ночи, когда на пустынных тропах таятся древние порождения мрака, никому нельзя бродить в одиночку. Вскоре порывы ветра усилились и разогнали туман. На тропе не осталось ничего, кроме глубокой красной лужи на снегу. Из нее торчал шест, похожий на бледное костяное ребро, на его конце красовалась маска. А может, то была окровавленная голова?

В пустом доме у самого леса в остывающем камине еще тлело несколько комочков золы, когда из норы в одной из дубовых балок выбралась мышь. Она проворно метнулась к табурету, откуда в ее теплое уютное гнездышко уже больше часа веяло таким манящим ароматом свежих булочек, что она наконец не выдержала и вышла из норки. Впрочем, мышка ничем не рисковала, поскольку хозяин дома не держал кошек и не ставил ловушек. Порой он лишь швырял тапки, когда ему казалось, что он видит, как проносится вдоль стены серая гостья, но они никогда не встречались. Хозяин обычно доедал до последней крошки вкусную еду, которую готовил для себя. На полу оставалось совсем немного, а кладовка всегда была плотно закрыта.

В тот вечер не было слышно ни звука, никто не ходил по дому и не вернулся даже поздним вечером, и в тихой кухне быстро наступила кромешная тьма. Огонь в очаге погас, а фитиль единственной свечи на подоконнике утонул в расплавленном воске, когда ослабевшее пламя потухло на сквозняке. Но мышке было все равно.

В мгновение ока она взобралась на табуретку и, прошмыгнув мимо пустого чайника, направилась к давно желанной цели. Она с восторгом уселась в полной угощения миске, взобравшись по ее краю на хрустящую гору сладких медовых булочек. Возбужденно шевельнув усиками, она смело вонзила зубы в еще теплую корочку и приступила к самому роскошному пиршеству в своей мышиной жизни. Побеспокоить ее было некому – ни в эту ночь, ни в следующую.

Она лежала и прислушивалась, не в силах пошевелиться, но не потому, что была связана. Ничто не стесняло ее движений, холодный металл не сковывал запястья и лодыжки. Или, быть может, она не чувствовала пут, поскольку все вокруг, кроме разве что мыслей, замерло и онемело. Окружавшая ее тьма казалась вечной, а возможно, она потеряла зрение – или, скорее, жизнь, – вот что ожидало ее по ту сторону тени.

Это был безжизненный мир, и приходили в него лишь мертвые. Черное небытие, в котором несчастные души, пленники вечной ночи, терзались неопределенностью: тесно ли здесь, как в могиле, или их вот-вот пожрет бездонная пропасть.

Высились ли здесь стены или все терялось в абсолютной пустоте?

«Пересечь эту границу – значит оказаться в самой бескрайней из всех мыслимых чужих земель, – размышляла она, удивляясь, что еще может думать. – Живых отделяет от мертвых лишь тонкая грань, шлейф тумана, и переход на другую сторону бывает порой столь обманчиво легким и плавным, что те, кто попадает в иной мир, приносят с собой что-то из прежней жизни».

И словно в подтверждение этих мыслей она вдруг услышала крик – едва ли громче, чем слабое отдаленное эхо. Что-то изменилось. Клубы тумана взвились вверх. Потом, должно быть, перед ее внутренним взором разорвалась темная пелена, и она увидела, будто через бойницу, полоску яркого света.