Книга Голод Рехи, страница 256 – Мария Токарева

Рехи глядел на нее и отчего-то сам ощущал трепет, то ли от ее отваги, то ли от того, что задумал. Он вытянул покрытые разводами шрамов руки и дотронулся до коросты на ее лице. Заразно? Возможно. Но в тот миг он не боялся. В голове сделалось пусто, а на сердце вольно. Он летел куда-то в невесомости, сквозь миры, сквозь злобу и интриги, обесценивая их и сбрасывая с себя, словно старую чешую. Черные линии расступались пред ним, как непролазный иссохший лес, вскоре они рассыпались и распались на грязные волокна. Чад факелов, стены зала, грубые лица собравшихся – все потонуло, все ушло. Рехи видел и не видел одновременно.

Он вновь нащупал линии – светлые, обжигающие. Они обволакивали девочку, которая еще не успела сотворить зла в этом предельно жестоком мире. Но их оплетали мерзкими цепями грязные линии – воплощение болезни. Рехи дотронулся до них и осторожно потянул, чтобы не уничтожить светлые. Он не ведал в тот миг, что творилось в зале, как вели себя собравшиеся, потому что все для него обратилось в соцветия тайного знания.

Светлые линии вновь обжигали кожу, вновь пальцы кололо жаром, но теперь получалось даже лучше, чем при исцелении Ларта, словно пришло осмысление собственных возможностей. Рехи старался не из желания что-то доказать себе или Саату и не из унижающей жалости великого существа, не из соревнования с собой. А ради чего? Как получилось вновь добраться до этого уровня особого зрения? Возможно, он почувствовал свое сходство с девочкой: искаженный проклятьем эльф – с изуродованным болезнью ребенком. Он хотел бы так снять проклятье крови с эльфов, как коросту проказы с Инде, да не удавалось. А вот с ней кое-что получалось. Он разматывал клубок запутанных линий, черные упрямо липли к светлым, скользили и упирались, копошась, как трупные черви. Но они не жгли, в отличие от сияющих и чистых.

«Не принимают меня, потому что я рожден в мире черных линий. А Сумеречного обжигают черные, – понял Рехи, счищая, точно сажу, коросту с лица несчастной Инде. – Но ничего, пусть жгут. Так нужно, я же видел, видел цену настоящих чудес».

Тонкая кожа вновь побагровела, покрываясь волдырями, и лопнула. Но Рехи закончил и быстро спрятал руки в складках непомерно широких рукавов. То ли чтобы не показывать Саату и остальным жрецам проявление слабости, то ли чтобы не пугать изумленного ребенка.

— Вот и все, – выдохнул Рехи, заставляя мнимо царственный голос не дрожать. Вновь пред ним предстали заполненный изумленной публикой зал и притихшие жрецы. И совсем рядом Инде. Девочка рассматривала свою новую кожу, исступленно крутя руками перед гладким белым лицом.

«Никто не должен знать, какой ценой делаются чудеса», – подумал Рехи и удивился, что не нашел сравнения с голодом. Он не насыщался, а истощал свои силы, но при этом его не терзал бессмысленный голод дикого зверя. Все слишком странно. И странная девочка, и странное место. И странный он.

— Значит, тебя зовут Инде. Откуда вы с бабушкой пришли, Инде? – спросил Рехи доброжелательно. Он встал с трона и наклонился, чтобы не глядеть на оробевшую девочку сверху вниз. Инде все равно опустила голову и закрылась шарфом. Она не привыкла быть иной, не привыкла смотреть открыто на собеседников. Ее не убили-то наверняка стараниями хитрой бабки, всеми силами скрывавшей болезнь ребенка.