Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 78 – Диана Курамшина

Я едва не улыбнулась.

— Вы сейчас сказали это с такой уверенностью, словно природа удостоила вас личной доверительной беседы.

— Не острите. – Он холодно посмотрел на меня. – Это серьёзно.

— И я серьёзна. Возвращающегося из похода рыцаря в замке ждала, как правило, не комиссия из трёх уездных господ, а жена. И если ему перетягивали рану, вытаскивали стрелу, поили, отхаживали при горячке, то делала это именно женщина – часто не хуже всякого лекаря.

— Вы ссылаетесь на романы? – скривился Александр.

— Нет, на историю. Разница существенна.

— История знает также множество примеров, когда женщины своей впечатлительностью только вредили больным.

— А мужчины своей самоуверенностью их убивали, – парировала я.

Он чуть сузил глаза. Кажется, я задела его сильнее, чем он хотел показать.

— Вы говорите о вашем докторе?..

— Я говорю вообще о мужском обыкновении считать себя последней инстанцией уже потому, что на вас брюки, а не юбка.

— Вы невыносимы! – возмутился Бретцель.

— И вы уже который раз за сегодняшний разговор называете во мне качество, которое вам мешает, но не опровергает ни одного моего слова.

На секунду в кабинете стало очень тихо. За стеной кто-то чихнул. Где-то хлопнула дверь. Писарь в соседней комнате откашлялся так долго, словно это тоже было частью государственной службы.

Александр Карлович откинулся на спинку стула.

— Что ж, – заявил он. – Допустим, вы не так пусты, как мне сперва показалось.

— Вы удивительно щедры на милости сегодня, – съязвила я.

— Не злоупотребляйте, – нахмурился Бретцель. – Вы всегда так саркастически отвечаете?

— Только когда со мной разговаривают как с дурой, которая не понимает, что ей приличествует.

Мужчина смотрел на меня уже иначе. Не мягче – этого в нём, по-моему, вообще не водилось, но внимательнее. И разговор как-то естественно перешёл к войне. Начал его Александр Карлович. Возможно, потому, что в медицинских и женских вопросах я раздражала его слишком явно, и он решил перейти на почву, где считал себя увереннее.

— Вы так рассуждаете о смерти, – сказал он, – будто видели её больше, чем положено барышне. А на самом деле, если таких, как вы, пошлют на войну, это может погубить.

— Я видела достаточно, чтобы не восторгаться войной. Даже по газетным статьям.

— А вы, стало быть, не восторгаетесь?

— Нет.

— Даже тем, что Россия наконец идёт помочь братьям-славянам?

Вот тут я посмотрела на него уже пристальнее. Глаза его впервые за весь разговор оживились не от спора, а от чего-то внутреннего. Оказывается, господин надворный советник тоже умел быть не только сухим и умным, но и искренним в своей мужской обиде на судьбу.

— Вы хотели попасть на фронт? – спросила с грустной улыбкой.

— Да. И не попал, – ответил он сразу, будто защищаясь.

— Почему? – поинтересовалась сочувственно.

— Потому что наверху сочли, что я полезнее здесь.

— А вы не согласны? – попыталась растормошить я Бретцеля.

— Разумеется, не согласен. Когда идёт война за братьев-славян, за Болгарию, за честь державы, сидеть в кабинете – не служба, а почти наказание.

— От таких братьев, – заявила я, прежде чем успела подумать, – лучше держаться подальше. Продадут за грош при любом удобном случае.

— Что вы сказали? – Он резко поднял голову.

Но я уже поняла, что сболтнула лишнее, так что решила откреститься.