Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 56 – Диана Курамшина

Слова сыпались вперемешку, половину она проглатывала, другую повторяла, но главное было понятно – что-то случилось с Евгенией.

— Тётушка, я с вами, – заявила безапелляционно, поставив чашку на блюдце.

— Нет, – почти автоматически возразила она.

— Да, – твёрдо произнесла я в ответ.

Она смотрела на меня несколько секунд. Видимо, что-то увидела в лице, потому что возражение так и осталось невысказанным.

До дома Киснемских мы шли быстрее, чем следовало при моём недавнем состоянии. Ираида Степановна едва поспевала, я пару раз поскользнулась в грязи, но служанка неслась впереди, оглядываясь, задыхаясь, повторяя обрывками: «не дышит», «дверь не заперта была», «Марфа с кофием вошла», «а барышня Татьяна так и побелели», «говорят, сердечный удар».

Дом Киснемских был не похож на себя. Вчера – свечи, голоса, чай, шелест платьев. Сегодня во дворе топтались двое слуг, рыжая собака надрывалась у крыльца, с кухни доносился плач, а в передней пахло кофе, духами и чем-то сгоревшим.

Нас провели почему-то не к Капитолине Петровне, а в комнату, что, вероятно, отвели Евгении Ивановне – лучшие гостевые покои. У двери толпились женщины из прислуги: одна плакала в фартук, другая шептала молитву, третья только смотрела внутрь широко раскрытыми глазами. Татьяна стояла у окна, белая как полотно, но совершенно спокойная. В руках у неё был платок, который она сжимала так сильно, что пальцы побелели. Увидев нас, она очень ровно произнесла:

— Слава богу, вы пришли. Матери стало плохо сердцем. Бабушке пока ничего не сообщили.

— Неужели сердце?.. – Ираида Степановна будто осела.

Татьяна кивнула, а я автоматически шагнула мимо тётушки вовнутрь. Комната была большая и светлая. Чемоданы стояли распахнутыми у стены, из одного торчала кружевная ткань, рядом валялась лента. Шляпная коробка оставалась открытой, дорожный плащ был брошен на кресло, возле зеркала теснились флаконы, щётки, заколки, поверх которых валялись перчатки. Всё это говорило о том, что в комнате почти не убирали. Видимо, Евгения не любила, когда незнакомые люди заходят на её территорию. Говорят, служители Мельпомены довольно мнительны в этом отношении. Театр – тот ещё гадючник.

Ну и в центре этого хаоса, на широкой кровати, находилась Евгения Ивановна Киснемская. Явно мёртвая. Я поняла это сразу. Она лежала на спине, чуть повернув голову набок. На ней была ночная рубашка и тёмный капот, накинутый наспех, будто она либо вставала, либо только собиралась лечь. Одна рука свесилась с постели. На столике рядком стояли чашка, маленький кофейник, бокал с водой и недопитый стакан какого-то тёмного настоя. На ковре валялся платок.

Подошла ближе. Тётушка что-то говорила за спиной – кажется, просила не смотреть, звала меня, крестилась. Татьяна стояла молча. Служанки всхлипывали. Всё это было уже где-то далеко. Я же видела только лицо мёртвой женщины. Не синее и не обезображенное. Какое-то слишком спокойное для внезапной смерти от сердечного удара. Можно даже сказать, сохранившее красоту. Только вот на губах – странная сухость... Да и у углов рта – едва заметное напряжение. Кожа бледная, но всё это мало похоже на ВСС[1]. Так что я для надёжности осмотрела мочки ушей и ногти. И главное – нечто в выражении её лица, неуловимое, скребло по струнам моей души.