Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 48 – Диана Курамшина

— Бабушка, – сказала она, и голос её оказался неожиданно низким, ровным, почти ленивым. – Вы не устали?

Кажется… нас удостоила своим вниманием Татьяна, та самая странная внучка, которая, по словам тётушки, рисует, носит невозможные шляпы и считает себя особенной. Хотя ничего эксцентричного в ней я пока не заметила. Наоборот, она выглядела слишком… обычной для человека творческого склада – если, конечно, судить по стереотипам, а не по реальности. Но что-то в ней и правда было неуловимо не таким. Не в платье… и даже не в лице. Просто она двигалась так, словно… танцевала.

Татьяна подошла к кровати и легко коснулась пальцами руки Капитолины Петровны.

— Мне лучше, – солгала старушка.

— Это хорошо.

Затем Татьяна подняла глаза на тётушку.

— Ираида Степановна, какая честь. Простите, что не встретила вас внизу, меня не предупредили.

Говорила она безукоризненно вежливо. Но вежливость эта была холодной, и тепла в этих словах не было ни капли.

— Что вы, душа моя, – ответила тётушка. – Это мы, наверное, совсем некстати.

— В доме, где лежит умирающая, всё некстати, – спокойно сказала Татьяна. – Но я рада вас видеть.

Превосходно, подумала я. Ещё одна женщина, которая умеет произнести неприятную правду так, будто делает комплимент.

Татьяна перевела взгляд на меня. На секунду в её глазах что-то появилось. Не удивление и не недовольство... скорее небольшой интерес.

— Ольга Алексеевна, – произнесла она. – Вы оправились? Я слышала, вы были очень больны.

— Видимо, не настолько, как хотелось некоторым, – хмыкнула я.

Ираида Степановна едва заметно дёрнулась. Капитолина Петровна, напротив, тихо фыркнула. А Татьяна чуть наклонила голову – и я почти физически ощутила, как она меня… оценивает.

— Стало быть, слухи преувеличили, – выдохнула она.

— Слухи всегда стараются ради красного словца, – парировала с улыбкой.

— Не могу не согласиться.

Она села в кресло у окна, убрав вязание, взяла с маленького столика альбом в тёмном переплёте и положила его себе на колени, но не открыла. Поза её была вроде бы непринуждённая и в то же время слишком… продуманная.

Я заметила ещё пару вещей. На пальцах у неё не было следов краски. Во всяком случае, сейчас. А вот на запястье сверкнул тонкий браслет, явно не местной работы.

— Вы рисуете? – спросила я, кивнув на альбом.

Татьяна посмотрела вниз так, будто только что вспомнила, что держит его в руках.

— Иногда.

— С натуры? – решила я не дать беседе завянуть.

— Когда та этого заслуживает.

— Значит, – я старательно прятала улыбку, – Рязань вас не вдохновляет?

— Рязань, – сказала она с почти невесомой паузой, – обыденна... а вдохновение, знаете ли, вещь капризная.

С кровати донёсся сухой смешок.

— Татьяна любит говорить так, будто её уже ждёт парижский Салон.

— Бабушка, – спокойно произнесла внучка, но в её голосе явственно слышалось предупреждение. Во всяком случае, для меня.

В комнате снова стало тихо. За стеной отбили часы. Свет успел сдвинуться по полу и теперь лежал длинной полосой на ковре, в которой медленно плавали пылинки.

А мне всё сильнее хотелось встать и пройтись по дому. Посмотреть книги, гравюры, рабочий кабинет дипломата, если его вообще сохранили. Вместо этого я сидела с приличествующим случаю выражением лица и разговаривала о пустяках, хотя каждая следующая мелочь только усиливала ощущение, что одного визита здесь явно будет недостаточно.