Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 17 – Диана Курамшина

Попала. Причём ровно туда, куда не надо. Именно так я на неё и смотрела.

— Простите, – выдохнула я, торопливо опуская глаза на одеяло. Пальцы сами смяли край простыни, мягкий от частых стирок. – Я правда будто… не совсем здесь. Всё как через туман.

— Это ничего, – поспешно произнесла она. – Это всё от болезни. Господь милостив, память вернётся. – Женщина перекрестилась. – Доктор сказал: спутанность. Да и не диво. Три недели ты у нас то в жару, то без памяти, то еле дышишь. Я порою ночью к постели наклонюсь и не пойму, жива ли ещё. Думала, сердце от горя не выдержит.

— Три недели?.. – Я медленно перевела взгляд обратно на неё.

— Почитай три. С того дня, как слегла. Сначала-то все решили – простуда, дело обычное. Тебя знобило, кости ломило, горло болело, а потом жар поднялся такой, что простыни хоть выжимай. Ночами бредила. То по-французски что-то говоришь, то стихи читаешь, то с кем-то споришь… а потом покойную маменьку звать начала. – На последнем слове она осеклась. Пальцы снова сложились для крестного знамения, только теперь движение получилось медленнее. – А дальше уж доктор всё меньше надежды давал.

Значит, это тело действительно болело. Сильно. И совсем недавно едва не умерло. Или умерло?.. Это многое объясняло, и ничего не облегчало.

— А… матушка… – проговорила я осторожно. – Она…

— Ты что ж, и это забыла? – Ираида Степановна мягко, но с болью посмотрела на меня. – Нет её уж шестой год. Ты ведь сама при ней была до последнего.

Я молча втянула воздух. Мать умерла… Страшная мысль, если бы речь шла обо мне, но сейчас это признание принесло почти постыдное облегчение. Одним человеком меньше, что способен с первого взгляда понять, что в дочери что-то изменилось.

— Простите, тётушка, – прошептала я прикрывая глаза, будто от головной боли. – Иногда словно что-то всплывает… кусочек, ощущение, какое-то слово, а целого нет. Стоит попытаться ухватиться – и всё опять расползается.

Вот это звучало уже значительно лучше. Правдоподобнее. Она сразу кивнула.

— Конечно, конечно. И не мучь себя. Всё вспомнится. Я тебе помогу.

Вот именно этого я и боялась. Помощь в таких случаях часто опаснее недоверия. Когда тебе начинают подсовывать готовую личность, в ней очень легко утонуть. И всё же выбора у меня не было.

— Расскажите… – тихо попросила я. – Немного. Мне так будет легче.

Она пристально посмотрела на меня, и я на секунду испугалась: сейчас поймёт. Сейчас почувствует, что с её племянницей что-то не то. Не потому, что я что-то не так сказала, а потому, что близкие всегда чувствуют перемену не умом, а сердцем. Но Ираида Степановна, вероятно, увидела только то, во что сама хотела верить: ослабленную болезнью племянницу, испуганную собственной… пустотой.

— Что ж, – сказала она после небольшой паузы. – Ты у меня, душа моя, Ольга Алексеевна Васильчикова. Двадцати четырёх лет. Выпускница Мариинской гимназии, чем я, признаться, всегда гордилась больше, чем следовало, – тут в её голосе мелькнула слабая, усталая улыбка. – А уж как ты место своё в рязанской гимназии получила, то и вовсе. Не каждой это удаётся. Учительница русского языка и словесности. Девицы тебя любят, хотя и побаиваются немного. Слишком уж ты у нас серьёзная.

Двадцать четыре?! У меня перехватило дыхание. Не потому, что двадцать четыре – это ужасно. С точки зрения физиологии, наоборот, прекрасный возраст. Но… её что, не кормили? Или у Васильчиковых настолько плохо с деньгами?