Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 14 – Диана Курамшина

Я очень не хотела лгать и ещё меньше хотела говорить правду по типу… Здравствуйте, я Ирина Миронова, сорок два года, судебно-медицинский эксперт из Москвы, вероятно, умерла… или… почти умерла при токсикологическом эксперименте, а теперь каким-то дьявольским образом сижу в теле Ольги… вашей… дочери…

Да. Исключительно удачное начало знакомства.

Я посмотрела на женщину. На её узкие, сухие руки с выпуклыми голубыми жилами. На тёмное платье, тщательно заштопанное на рукаве так аккуратно, что это было заметно только тому, кто по долгу службы привык подмечать детали. На ленту у чепца, потёртую на сгибе. Не богатая, но и не бедствующая. Живут не впроголодь, скорее… бережливо. И на лице – тот самый страх, который бывает только у тех, кто уже слишком многих потерял.

— Узнаю, – тихо и весьма неубедительно произнесла я.

Женщина зажмурилась на миг, будто эта фраза причинила ей физическую боль.

— Слава богу, – прошептала она.

— Я же говорил, не следует впадать в излишнюю истерию, – пробасил доктор, хотя я сильно подозревала, что ещё недавно сам мысленно составлял свидетельство о смерти. – Организм молодой, хотя и крайне ослабленный. Иногда природа даёт удивительные задержки жизненных проявлений.

Я чуть не спросила, часто ли природа, по его опыту, запаздывает с жизненными проявлениями настолько, что человека успевают положить в подклеть и накрыть тряпкой, видимо, готовя к отпеванию. Но… сдержалась.

Надо было слушать, собирать информацию. Надо не забывать, что истерика – плохой метод расследования, даже если объект расследования – ты сама.

Пожилая женщина снова села и, поколебавшись, осторожно положила ладонь поверх моей руки. Пальцы у неё были сухие и очень тёплые.

— Ты нас смертельно напугала, Оленька, – сказала она. – Совсем...

Оленька. Уменьшительное, домашнее. Значит, очень близкий человек. Наверняка мать…

— Я… простите меня, – выговорила, и это прозвучало страшно нелепо. Словно я извинялась за дурной тон, а не за воскрешение… в чужом теле.

— Что ты, деточка, что ты, – быстро проговорила она, и в голосе её зазвенели слёзы. – За что ж тебя простить? Лежи. Только лежи и не вставай. Матрёнка! Не стой столбом, принеси воды.

Ага. Матрёнка. Уже хоть чьё-то имя.

Девушка у окна метнулась к столу так поспешно, что едва не опрокинула стул. Пока она наливала воду из кувшина в стакан, руки у неё дрожали так, что половина воды выплеснулась на пол.

Я взяла поданный стакан и едва не выронила его сама. Рука была маленькая, тонкая, слабая – не моя... никак не привыкну. Я опять невольно уставилась на пальцы и тут же отвела взгляд, чтобы никто не заметил.

Вода была холодная, чуть железистая на вкус. Не из больничного кулера и не из водопроводного крана. Другая.

— Благодарю, – сказала и тут же заметила, как доктор поднял бровь.

Что ещё? Не так произнесла? Не тем тоном?

Это был очень неприятный момент: впервые я ясно почувствовала, что опасность не только в чудовищности самой ситуации, но и в мелочах. В словах, в интонациях, в том, как я сижу, как спрашиваю, как… молчу. Мне придётся играть роль, о которой я не знаю почти ничего.

Прекрасно. Просто прекрасно.

— Полагаю, теперь, когда опасность миновала, – сказал доктор тоном человека, которому очень хочется завершить визит достойной фразой, – можно говорить о чрезвычайном, но всё же благополучном исходе. Однако… режим должен быть самый строгий. Покой, тёплое питьё, лёгкая пища. Ни прогулок, ни, разумеется, возвращения к вашим… обязанностям, барышня.