Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 134 – Диана Курамшина

Навряд ли какая-то большая проблема, ибо Феня была спокойной... но что-то точно произошло. Тётушка была бледнее, чем утром. Губы сжаты, взгляд – не испуганный… а будто настороженный и спрятанный внутрь. Так смотрят люди, которые увидели что-то неприятное и ещё не решили, имеют ли право рассказывать об этом другим.

— Тётушка? – Я взяла её под локоть. Рука под рукавом была холодная, хотя вечер стоял тёплый. – Вам нехорошо?

— Нет, душа моя, просто устала.

Феня покосилась на неё, но промолчала. А вот это уже было совсем худо. Если Феня молчит, значит, обещала не говорить.

Корзину внесли в столовую. Внутри оказались вещи Капитолины Петровны: старый кружевной воротник, фарфоровая чашка с изящным рисунком, французская книга в синем переплёте, маленькая икона в потемневшем окладе, шаль с выцветшей каймой и серебряный напёрсток. Всё это пахло лавандой и… пылью.

Тётушка погладила шаль кончиками пальцев.

— Она носила её ещё при Николае Петровиче, – прошептала Ираида Степановна. – На зимних визитах... помню…

— Татьяна была любезна? – осторожно уточнила я.

— Очень, – ответила тётушка слишком коротко.

— И всё?

Ираида Степановна сложила шаль, выровняла край, потом снова сложила – уже неправильно. Пальцы запутались в бахроме.

— Всё.

— Тётушка…

Ираида Степановна подняла голову. Глаза были сухие, но вокруг них кожа покраснела, будто женщина всё-таки плакала в дороге и успела вытереть следы.

— Ольга, не мучь меня... пожалуйста.

Я замолчала. Иногда любовь – это не вопрос, заданный настойчивее. Иногда любовь – это позволить человеку сохранить немного личного пространства.

Феня унесла корзину в комнату тётушки. На кухне кухарка гремела меньше обычного. Матрёнка пыталась выспросить подробности и получила от Фени такой шёпот сквозь зубы, что тут же занялась ведром с водой как главным делом жизни.

Вечер прошёл неровно. Тётушка всё время гладила ту самую шаль и не смотрела на меня. Правда, и не говорила о Киснемских. Лишь перед сном вдруг задержала мою руку.

— Капитолина Петровна была не мягкая, – выдохнула Ираида Степановна, глядя куда-то в сторону тёмного окна. – Но не злая. Понимаешь? Не злая.

— Понимаю.

— А в доме теперь… – Тётушка осеклась, и горло её сухо щёлкнуло. – Как будто кто-то ходит по её могиле и… торгует...

— Поспите… – Я накрыла её пальцы ладонью.

— Да... Да, конечно.

Но тётушка ещё долго лежала с открытыми глазами, а я сидела рядом и думала: что же Татьяна показала или сказала такого, что Ираида Степановна вернулась столь... раненой?

Через несколько дней Татьяна пришла сама.

Утро было мутное, жаркое, с низкими облаками, от которых воздух казался влажным. В доме пахло кофе – Феня научилась варить его по какому-то старому тётушкиному рецепту и каждый раз ворчала, что напиток этот «горький, нерусский и только господам голову морочить». Я сидела в столовой, сочиняла прошение о зачисление на врачебные курсы и пыталась не думать о Бретцеле, о столице, о бумагах и о том, почему от надворного советника нет ни строчки.

В передней раздался стук, и Феня пошла открывать. Сразу наступила такая тишина, что я подняла голову ещё до того, как услышала голос.

— Передайте Ольге Алексеевне, что я желаю её видеть.

Я вышла в переднюю. Татьяна стояла на пороге в тёмном платье, уже не глубоко траурном, но всё ещё строгом. Шляпка без лишних украшений, серые перчатки. Лицо бледное, собранное. Под глазами тени.