Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 130 – Диана Курамшина

— Всё? – тихо уточнила я, когда второй сундук опустел.

Пристав провёл ладонью по внутренней стенке, потом постучал костяшками по дереву. Глухо.

— Вроде всё.

Полицейский, снёсший вниз один из мешков, чихнул. Феня яростно на него шикнула.

Руднев закрыл сундук, и чердак сразу сделался… пустым и безликим.

— Не стойте тут, – мягче обычного буркнул Руднев, проходя мимо меня с последним запечатанным мешком. – Простудитесь на сквозняке.

— В июне? – приподняла я бровь.

— От них, окаянных, простужаются круглый год.

Через четверть часа бричка укатила. Колёса всё удалялись и удалялись, пока совсем не затихли в ночи. Правда, тётушка ещё долго не могла уснуть.

— Всё забрали? – шепнула Ираида Степановна, когда я поправляла ей подушку.

— Всё, что было в сундуках.

— Значит, больше к нам не придут?

Я замерла. Солгать было бы милосерднее… но у нас в доме лжи и так хватало.

— Не знаю, тётушка, – ответила со вздохом.

— Вот и я не знаю, душа моя, – закрыла глаза Ираида Степановна. – И это хуже всего.

После той ночи наступило странное затишье. Даже наша улица неожиданно привыкла к будке городового. Соседи смирились: женщины проходили мимо без раздражения, а мальчишки даже пытались подойти поближе и поболтать, пока один из городовых не рявкнул на них так, что будущие нарушители порядка разлетелись, как воробьи.

Дома мы говорили мало. Феня готовила, ворчала и следила за каждым стуком за стеной. Матрёнка перестала бегать к родне и теперь двигалась по дому тихо-тихо, будто скрип половицы мог повлиять на происходящее. Тётушка постепенно крепла. Сначала перестала просить капли каждые два часа. Потом сама села у окна. Потом взялась за шитьё, хотя игла в её пальцах первое время дрожала так, что нитка упорно не желала попадать в ушко.

Александр Карлович так у нас и не появился, и от этого становилось почему-то больно. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к звуку колёс на улице. Не жду… нет… Точно не жду. Просто… если привыкаешь постоянно спорить с человеком, а тот потом исчезает, то это исчезновение тоже становится раздражающим. Будто заноза, которую вытащили, а палец… всё равно болит.

В конце недели пришёл Бырдин. Доктор явился после обеда, когда жара уже забралась в дом и улеглась на подоконники, как сытая кошка. Платон Аристархович снял шляпу в передней, вытер лоб платком, понюхал воздух и хмуро уставился в сторону кухни.

— Пахнет жареным луком и… тревогой.

— Лук мой, тревога общая, – отрезала Феня из-за двери.

— Вот, значится, как… получается… хозяйство в порядке.

Доктор прошёл к тётушке, пощупал пульс, велел показать язык, послушал дыхание. Бакенбарды его топорщились от жары. Часы на цепочке тихо звякнули, когда Бырдин наклонился к Ираиде Степановне.

— Лучше, – наконец буркнул врач и спрятал часы в жилет. – Сердце ещё пошаливает, но и похоронного марша, слава богу, не требует.

— Платон Аристархович, – слабо упрекнула тётушка, поправляя кружево у рукава.

— А что? Я же обнадёживаю.

— У вас обнадёживание звучит как приговор с отсрочкой, – не удержалась я.

Доктор повернул ко мне голову. Уголок рта у него пополз вверх.

— А у вас, Ольга Алексеевна, язык снова острый. Тоже признак выздоровления.

После осмотра доктор сел пить чай. Феня поставила чашку перед ним с таким стуком, что ложка подпрыгнула. Бырдин на это только покосился, но промолчал. Знал, видно, что у Фени всякое громыхание – форма участия.