Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 124 – Диана Курамшина

— Это не французское и не ругательство.

— Всё равно не надо. Идите уж. Пока у меня сердце из груди не выпрыгнуло и не убежало вместо вас.

Едва я вышла за калитку, в будке сразу поднялся городовой. Сегодня дежурил уже другой – усатый, плотный, с красноватым носом и таким выразительным лицом, на котором читалось, что его поставили тут против воли и только остатки гордости не позволяют ему разрыдаться.

— Мне нужно в участок, – произнесла я уверенно. – Сопроводите.

Городовой посмотрел на корзину, потом на меня, потом на наши окна, где занавеска дрогнула – Феня, разумеется, следила.

— Приказано дом стеречь… – неуверенно отозвался мужчина.

— Значит, пошлите мальчишку за сменой.

Он хотел было возразить, но, видимо, вспомнил, чей дом стережёт и сколько неприятностей вокруг него уже случилось. Вздохнул так, будто я лично испортила ему всё утро, подозвал с улицы босоногого мальчишку, сунул тому медяк и велел бежать к участку за другим городовым.

Пятнадцать минут спустя мы выдвинулись. Всё это время я укоризненно смотрела на мужчину.

Рязань рано поутру была совсем иной, чем вечером. Не разваренная, не липкая от жары, а деловая. Лавочники снимали ставни. Извозчики лениво переговаривались у угла. Служанки несли корзины. Где-то пахло свежим хлебом, где-то – навозом, где-то – мокрой соломой после росы. Колёса телег шуршали по пыли, но та ещё не успела подняться настоящим облаком. Воздух был прохладнее, и от этого мысли казались чётче.

Люди смотрели, конечно. На меня теперь всегда смотрели. Но присутствие городового рядом странным образом меняло смысл этих взглядов. Вчера – подозреваемая... сегодня – охраняемая... Или сопровождаемая... Город, бедный, и не знал, какую версию выбрать. Ругать или жалеть?

В участке меня уже начали узнавать. Писарь у входа поднял голову, увидел нас с городовым – и лицо его приобрело выражение, с которым люди наблюдают приближение грозы: неприятно, но интересно.

— Надворный советник у себя? – спросила я.

— У себя, – писарь сглотнул. – Только…

Я не стала слушать «только». В кабинет Бретцеля, правда, вошла после короткого стука и на этот раз всё-таки дождалась ответа. Пусть надворный советник не говорит потом, что я совершенно невоспитанный уголовный розыск в юбке.

— Войдите.

Александр Карлович сидел за столом. Кабинет уже привели в порядок после вчерашнего происшествия. Новый графин стоял у стены, подальше от края, как будто и его предупредили обо мне. Бумаги высушены и аккуратно собраны.

Окно было открыто. С улицы тянуло пылью, лошадиным запахом и далёким звоном кузнечного молота. Сам Бретцель выглядел так, словно спал не больше трёх часов, но упрямо решил не жаловаться на судьбу и выйти на работу.

Надворный советник поднял глаза. Взгляд его упёрся в корзину.

— Боюсь спросить, – сухо вымолвил Александр Карлович. – Там новый графин?

— Хуже, – широко улыбнулась я.

— Прекрасно. Я именно этого и опасался… – произнёс он и настороженно выпрямился.

— Бумаги Ивана Матвеевича Киснемского, – продолжила, уже почти скаля зубы.

Он не пошевелился. Только лицо изменилось. Едва-едва. Но после всех наших общений я уже научилась замечать эти микроскопические сдвиги. Складка у рта стала глубже. Пальцы перестали постукивать по столу, глаза загорелись. Всё, никакой усталости... только работа.