Книга Без права на отказ авторитету, страница 20 – Ася Любич

Самому от себя тошно. Это просто шлюха, Саш. Ты чего растекся лужей?

Только вот реальность ближе, чем ей кажется.

Как только мой член устало виснет, я встаю и принимаюсь молча одеваться.

Она часто дышит, смотрит на меня, словно не верит в происходящее. Испуганно смотрит по сторонам, потом на дверь, за которой все прекрасно было слышно. В том числе ее мужу.

Я молча натягиваю брюки, застегиваю рубашку, смотря как она садится и закрывает грудь покрывалом, полностью мокрым.

Я уже направляюсь к двери, когда слышу ее хриплое.

— Александр…

— Мы в расчете.

Открываю дверь, от которой тут же отходят мои парни.

— Мужа-то развяжите.

Они тут же отстегивают его, а я смотрю на покрасневшую морду. Он отводит глаза, пока я застегиваю манжеты.

Усмехаюсь и просто ухожу из квартиры.

— Александр Сергеевич, у вас встреча через полчаса с министром.

Это мы, получается, два часа трахались.

— Отлично. Только надо принять душ и переодеться.

— Звонила ваша мать. Памятник для Романа уже готов, просит приехать.

— Возьми билеты, с утра я должен быть в Ромашкино.

Обреченная безысходность. Постыдное самоуничижение. Обнаженный позор.

У меня ощущение, что даже после ухода так называемых гостей я все еще прикована к позорному столбу. А люди вокруг показывают на меня пальцами, кричат «Шлюха» и кидают в меня гнилые помидоры.

Оглядываюсь по сторонам, стряхиваю с себя несуществующую грязь, чувствуя, как на меня накатывает истерика, буквально душит, лишая остатков кислорода. Меня трясет, зубы стучат друг о друга, а ногти впиваются в кожу, словно боль поможет лишиться воспоминаний о последних двух часах безумия.

— Хватит, Алла, прекрати! — Глеб трясет меня, дает воды, потом тащит в душ, где включает ледяную воду. И вот она-то меня и приводит в чувство. Не дарит исцеление, не вызывает облегчение. Просто ставит перед глазами ширму, за которой собственная боль кажется приглушенной.

Мне не должно было быть так приятно. Мне не должно было это понравиться. Меня должно было тошнить. Мне должно было быть противно! Но вместо этого я стонала и изгибалась как шлюха, впервые познав истину женского желания, вожделения, силу оргазма.

Хочется стереть себе память. Забыть. Уничтожить. Хочется разрушить свое сознание, в котором отголосками звучат собственные животные стоны.

Глеб приносит вино, откупоривает бутылку. Мне передает бокал, а сам хлещет из бутылки.

— Ничего, ничего. Мы переживем это. Зато теперь театр никуда не денется.

После нескольких глотков алкоголя становится проще. Сознание словно стирает краски, позволяя успокоиться и забыться.

Глеб относит меня в кровать, и мы засыпаем, не касаясь друг друга.

Мне было приятно, я испытала оргазм, но до сих пор есть ощущение, словно меня связали и насиловали на глазах мужа.

Утро не приносит облегчения, как и театр, в который мы приходим на репетицию. Все радуются и поздравляют друг друга, что удалось сохранить театр, не зная, что мне пришлось расплатиться собственной честью, самоуважением, которое так долго помогало мне идти вперед, несмотря на плевки в спину, зависть и чувство вины, что порой приходилось кого-то двигать.

Работа немного помогает отвлечься. Именно на сцене я вспоминаю, что существует улыбка, что можно смеяться, что можно любить себя и свою профессию. Нужно радоваться, что театр не оказался в чужих руках, что не оказался разрушен, что есть шанс вернуться к прошлой жизни, которую мы с Глебом так любили. Только вот одна проблема: Глеб словно отдалился от меня, словно стал чужим. Он больше не рассказывает мне о текущих делах, не веселит, не дарит цветы после спектаклей, и не пытается дотронуться.