Книга Пустая ловушка, страница 219 – Джон Данн Макдональд

Нэнси потянула ее за руки и, развернув, отвела в гостиную, усадила на диван. Потом, присев на корточки, взяла Клару за лодыжки, приподняла ее ступни и тщательно исследовала подошвы, чтобы убедиться, что порезов на них нет. Тапочки стояли тут же, и она надела их матери на ноги.

— Мне нужно выпить. — Клара попыталась встать с дивана.

Нэнси удержала ее:

— Успокойся, дорогая. Я тебе принесу.

— Безо... безо льда, — напомнила Клара.

— Я знаю, мама.

Нэнси вернулась в кухню. Стакан Клары стоял в сушилке. Она взяла в буфете непочатую бутылку, открутила пробку и налила на дюйм на дно бокала, добавив на две трети воды из-под крана. Затем отнесла стакан в гостиную, убедилась, что Клара держит его как следует, и только после этого разжала руку:

— Держи.

— Спасибо. Ты не слишком... устаешь на работе?

Нэнси была поражена. Она рассказывала о своей работе, но была уверена, что Клара ничего не поняла.

— Не очень, мама.

— Хорошо.

Неожиданно Нэнси осознала, что именно показалось ей необычным. Молчал телевизор.

— Ты не хочешь включить телевизор?

— Нет! — ответила мать, на удивление быстро и решительно.

— Хорошо, дорогая.

Нэнси вышла на кухню, замела осколки и подтерла лужу. Вдруг ей представилось, как мать сидит там в полном одиночестве и в ее голове медленно проворачиваются непонятные мысли. Картина получилась жутковатой.

Нэнси прополоскала губку. Внезапно — она еще стояла у раковины — к горлу подкатил ком, и защипало глаза. Она прислонилась к раковине и зажмурилась. «Никогда не буду пить, — пообещала девушка самой себе. — Никогда, ни за что не буду пить. Никогда в жизни. Ни разу. Никогда». Слезы просачивались из-под зажмуренных век и тяжелыми каплями повисали на ресницах. В ее душе не было злости или отвращения. Их давно вытеснили терпение и забота. Папа сказал, что это болезнь. Если думать об этом как о болезни, становится легче. Теперь весь их дом напоминал лечебницу — здесь было так же тоскливо и тихо.

Клара сидела в полумраке и слушала хор. В нем сплетались тысячи мужских и женских голосов. Они пели что-то религиозное — не гимн, а один из строгих хоралов Баха. Она никогда еще не слышала хора так отчетливо. Обычно его голоса всякий раз относил какой-то неведомый ветер, стихающий, когда над хором воспаряло сопрано или пели басы. Клара слышала их уже давно, их не заглушал даже телевизор. Только когда он работал на полную громкость, музыка слегка заглушала тысячеголосый хор. Но она знала, что он поет даже тогда, когда она его не слышит, потому что стоит только телевизору умолкнуть, как голоса снова раздаются здесь, заполняя комнату, заглушая голос диктора.

Ей казалось необъяснимым, что, кроме нее, никто не слышит этого пения. Однако она была достаточно хитра, чтобы не задавать вопросов, потому что тогда ей придется вернуться в То Самое Место. Иногда пение даже радовало ее, но в большинстве случаев пугало. Они никогда не начинали раньше полудня и сначала звучали еле слышно, как шепот, доносившийся до нее отдельными фрагментами. Но потом ветер менялся, и голоса начинали звучать яснее. К вечеру они набирали силу и громко возносили хвалу Господу.

Клара сидела и слушала их, прихлебывая тепловатый напиток.

Вчера после обеда кто-то принес почту для Чарльза. Она лежала на кухонном столе. Клара зашла туда, чтобы налить себе выпить. И заглянула в письма, просто так, из любопытства. То, что лежало сверху, было без марки. Оно было адресовано Чарльзу лично, как там было написано.