Книга Пустая ловушка, страница 148 – Джон Данн Макдональд

Ллойд собрался с силами и взялся тянуть. Сук треснул. Ллойд потянул снова. Вдруг раздался мощный хруст, и Бенни вместе с обломавшейся веткой полетел вниз. От неожиданного напора веревка заскользила в руках Ллойда. Зацепившись за край скалы, она натянулась и вдруг ослабла в его ободранных ладонях. Он слышал последний предсмертный крик, вырвавшийся из глотки человека, которому не суждено было крикнуть хотя бы еще раз. А еще через несколько мгновений до него донесся звук со дна каньона — звук, похожий на шлепок мокрого глиняного комка о каменную стену.

Ллойд посмотрел на конец оборванной веревки. Она лопнула там, где он успел немного подпилить ее ножом. Он долго сидел, потом нашел удобную расщелину и спустился на дно каньона. Он освободил тело от перепачканной кровью веревки и, едва сдерживая рвоту, закидал тело песком и камнями. Веревку он закопал в другом месте.

В половине десятого он был уже на рабочем месте. На кухне, как всегда, было шумно, официанты громко смеялись и разговаривали. Но Ллойд не слышал этих звуков, в ушах его до сих пор стоял этот последний, предсмертный вопль, затихающий в глубине каньона.

Только через два дня Ллойд начал постепенно выходить из ступорного состояния. Он выполнял свою работу с бездумной механической безукоризненностью и разговаривал только тогда, когда это было необходимо. В свободные часы он запирался у себя в комнате, ложился на постель и погружался в размышления, пытаясь понять, почему происшедшее потрясло его так глубоко. Ведь он то думал, что все будет совсем не так. Он столько раз словно наяву представлял себе, как совершит возмездие! Но в своих расчетах он не учел одного — физического аспекта убийства. Да, да, он не подумал о самом процессе физического уничтожения живого существа, о холодном спокойствии, так необходимом мозгу убийцы. И теперь он начал понимать, почему убийца зачастую выдает сам себя. Даже если у него имеется оправдание, суть происшедшего нередко можно осознать только после содеянного. Ллойду хотелось вернуться на место убийства, хотелось объяснить кому-нибудь, как все произошло и почему.

До сих пор он был убежден, что способен на такую же жестокость, с какой обошлись с ним убийцы, но оказалось, что его ввела в заблуждение собственная ненависть и огромное количество прочитанного им популярного чтива. Лишение другого человека жизни полностью противоречило понятиям морали, укоренившимся в нем с детства, и этот внутренний разлад вызывал у него болезненное чувство. По крайней мере, теперь он понимал, почему некоторые солдаты на поле боя отказываются стрелять.

Совсем иначе все обстояло у изгнанников из Пинал-Бланко. Их нравственные устои основывались на чести и чувстве гордости, а отношение к жизни и смерти было на удивление примитивно. Он даже представлял, как мог бы использовать их философию в качестве собственной. Но даже тогда он все равно бы оставался парнем из маленького американского городка. Для него смерть ассоциировалась с удушливо-печальным запахом цветов, мрачноватым блеском бронзовых ручек и скорбно-торжественными интонациями священника, читающего надгробную молитву. Одним словом, смерть должна была происходить сама собой, а не насильственно.

Он не знал, как поступить дальше. Ему казалось бессмысленным здесь оставаться. Он больше не гордился тем, как ловко сумел так близко подобраться к людям, которых собирался убить. И даже два года культивируемой ненависти казались ему неоправданными и постыдными.