Книга Этикет для убийц и влюбленных, страница 81 – Анна Фицджеральд Хили

— С трудом, – сдержанно отзываюсь я. Мы спускаемся по лестнице.

— Не хочу показаться грубой, но для Гертруды было лучше умереть, чем связаться с ним, – весело произносит она с легким акцентом – кажется, британским.

— Ты о чем? – спрашиваю я.

В пустом бельэтаже молодая женщина усаживается в черное бархатное кресло и начинает вытирать полотенцем рыжеватые волосы. Ее золотистая кожа раскраснелась после купания.

— Тедди Брикстон – злобный тип, это все знают. Он вечно ее ревновал, считал своей собственностью.

— Даже несмотря на то, что он…

— Такой самовлюбленный? Она пыталась с ним порвать, но он же как чихуахуа – дашь ему пинка, а он опять прибежит. И деньги его не помогали – кому нужны объедки, когда попробуешь что-то получше? Хотя стыд, конечно. Мне жаль Гертруду. Она была такой… – она запинается, подыскивая подходящие слова, – такой мелкой сучкой.

Я закашливаюсь, поперхнувшись шампанским.

— Разве можно так говорить?

Она оглядывается с дьявольской усмешкой.

— Гертруда была из тех девушек, о которых все слышали, но которых никто не знал по-настоящему. Никто не представлял, что творится у нее в душе. Она была как форма для желе. Видишь блестящую оболочку, но понятия не имеешь, что внутри. – Моя спутница прерывается, когда из динамиков раздается «Звон рождественских колоколов». – Но я слышала, что она не всегда была такой.

— Какой? – нахмурившись, спрашиваю я. Здесь что-то странное.

— Когда-то у нее была душа, – весело отзывается моя спутница и встряхивает волосами, выстриженными небрежными слоями. – Но продвижение вверх требует некоторой деградации.

— Как так? – Я в замешательстве жду объяснения.

— Гертруда карабкалась по социальной лестнице. Пробиралась в высшее общество, меняя мужчин. Они для нее были не более чем ступеньки. Но в конце концов она залезла так высоко, что оказалась в тупике. И там… видимо, поскользнулась. – Моя собеседница пожимает плечами и под бодрые трели припева разглядывает полотенце у себя на коленях. – Ничего необычного. Сейчас это в моде – по доброй воле влезать в западню.

— В самом деле? – Я мрачно разглядываю свой опустевший бокал.

Она усмехается:

— Не надо скромничать. Клод очень привередлив в выборе гостей. Раз он тебя сюда пригласил, значит, на то была причина. Лапочка, ты одна из нас. – Она смотрит на меня широко раскрытыми янтарными глазами, в которых словно нет ничего живого, а потом неуверенно поднимается на ноги. – Кстати, у тебя чудесная стрижка. Ты очень похожа на нее.

Мимо проносится сиамская кошка, шипит на нас и скрывается в глубине шато. Девушка с невеселым смешком следует за ней, «Колокола» смолкают.

Я укрываюсь в асексуальном убежище – на кухне, заваленной коробками из-под пиццы, бутылками и блюдами с недоеденными устрицами. Брюнетка в лисьей шубе ест пиццу, а мужчина в свитере с рождественским календарем потягивает пиво. От запаха пепперони и гниющих моллюсков у меня скручивает желудок, и тут появляется Клод. На нем все еще дьявольские рога, парчовый банный халат распахнут до талии.

— Ягненочек мой! – Обдавая меня запахом своего одеколона – смесь бензина и сосновой хвои, он опускает руку мне на плечо.

— Ты знаешь, который час? – спрашиваю я, стараясь не дышать носом.

Клод со снисходительной улыбкой любуется своими часами.