Книга Убийство в летнюю ночь, страница 70 – Тимур Суворкин

Он хотел сказать что-то еще, но тут дверь распахнулась, и в комнату наконец явился приехавший из Симферополя доктор. Гамильтон вышел. Доктор начал работу. Вся дальнейшая ночь для купца потонула в боли, а когда Фрол Федосеевич думал, что хуже уже ничего не будет, врач потребовал огня и начал прижигать раны.

* * *

Купец не помнил, как сумел уснуть. Фролу Федосеевичу снилось пламя и испепеляющее солнце, снилась текущая медь и пар над кипящей смолой. Ему было жарко, он метался, ему снилось, то как он лезет в печь, то как шагает по бесконечной пустыне. Проснулся купец без сил. Раны воспалились и горели огнем, голова была ватной. Однако все это вскоре стало неважным, ибо в этот день Ангелина Максимовна снова заехала к нему в усадьбу. Проверив его лоб холодной рукой, девушка проследила за тем, как доктор сменит повязки, потом заставила купца поесть бульона, напоила его чаем и погасила свет. В темноте она долго сидела рядом, ожидая, пока Фрол Федосеевич уснет.

Дни шли за днями. Лихорадка нехотя отступила, жар в ранах понемногу стихал. Ангелина Максимовна каждый день приезжала проведать купца, и каждый день он, забыв обо всем, ждал стука колес легкого экипажа, возвещавшего о ее приезде.

Она входила в спальню, притрагивалась к его лбу, говорила с ним, а затем садилась в кресло у изголовья. Чтобы скрасить время, девушка вызвалась читать ему книги и неизменно привозила в усадьбу любимые готические романы. Негромко и вдохновенно она читала ему о таинственных замках, призраках, роковых тайнах и заколдованных наследствах.

Она читала, забыв обо всем, а купец то и дело украдкой смотрел на нее: на склоненный профиль, на длинные ресницы и темно-рыжие пряди у белоснежной кожи виска.

Первое время Фрол Федосеевич не столько следил за сюжетом, сколько слушал ее нежный голос, растворялся в самом его звуке. Но вот однажды, когда герой романа, испуганный и растерянный, бежал ночью по вересковой пустоши, Фрол Федосеевич не выдержал и хрипло проронил:

— А зря это он. Надо было назад, в часовню.

Ангелина Максимовна остановилась на полуслове и посмотрела на купца с полным изумлением.

— В часовню? Нельзя! К ней же шел тот самый призрак монаха с полыхающими огнем глазами!

— Да не верю я! – оживился купец, приподнимаясь на локте. – Я так считаю: проклятый монах – легенда одна. Каспар что на пустоши увидел? Два огня! А я думаю, это ж он ту самую зловредную графиню приметил! Это она через болото шла, а в руке у нее подсвечник был с двумя свечами. Глаза-то огненные когда погасли? Когда ветер поднялся! Верно?

Ангелина Максимовна прижала книгу к самому сердцу и с удивленным восторгом посмотрела на купца.

— Фрол Федосеевич, да это же все объясняет тогда! Как же я не додумалась?

С этого дня все переменилось. Книги стали для них совместным приключением. Они спорили о мотивах героев, возмущались коварству злодеев, строили догадки о развязке.

Фрол Федосеевич, человек дела, подходил к роману с практической стороны: «В банк золото надо было снести, а не в саду монастырском закапывать!»; «А копию этой записки следовало у надежного человека оставить!» или «А шкаф я бы заколотил хорошенько, третью ночь оттуда призрак вылезет, куда такое годится?».

Сменялись страницы, и сменялись дни. Наступила осень. Болезнь отступала, раны затягивались, и вскоре купец уже несмело выходил в парк. Одной рукой он чуть опирался на локоть Ангелины Максимовны, в другой держал подаренную девушкой трость. Куплена та была в Симферополе, и выбирала ее Ангелина Максимовна лично. Набалдашник был большим, серебряным, в виде медвежьей головы, а сама трость сделана из лакированного дуба.