Книга Убийство в летнюю ночь, страница 34 – Тимур Суворкин

Оттолкнуть-то оттолкнул, но не рассчитал, что облака мягкие, неустойчивые. Взмахивает Уайт крылами, теряет равновесие и со всей высоты своего роста прямо затылком о порожек врат райских стукается.

Лежит он, не двигается, только крылышком своим белоснежным дерг-дерг, дерг-дерг, и с каждой минутой все слабее. А между тем из-за ворот приближаются ангельские песни. Пугается Фрол Федосеевич, падает на колени и давай разрывать руками вату облаков, чтобы туда Уайта вместе с лютней золотой скинуть. Роет он, роет, роет он, роет, а облакам конца нет, а пение ангельское все ближе, ближе, ближе…

Проснулся Фрол Федосеевич, с кровати вскочил. За окном уж светать начало. Постоял купец, скинул остатки сна и понял, что от вчерашних его благородных порывов в душе и следа не осталось. К Уайту он чувствовал теперь только раздражение. Впутал его англичанин в гнусность, а сам помер и через то устранился. Поди, и правда бренчит сейчас на лютне да посмеивается над купцом, с облака глядючи. Знает, что прощения Фролу Федосеевичу нет и не будет. Ни в этой жизни, ни в той.

Вздохнул купец, кликнул кучера, не пожелал, в общем, дожидаться, когда отец Наум вновь его посетит.

К десяти часам они уже были в Севастополе. В городе кипела жизнь. С каждым днем напряжение в делах с Турцией все нарастало. По улицам маршировали отряды матросов в синих рубахах и солдат в темно-зеленых, практически черных мундирах. Со стороны гавани доносился бесконечный стук молотков и скрип тросов – это в доках и на верфях спешно чинили и оснащали корабли эскадры.

Коляска, лавируя между телегами, груженными ядрами и лесом, повозками с порохом и пешеходами всех мастей – от щеголеватых офицеров до загорелых рыбаков, – наконец выкатила на центральную улицу и подкатила к банку.

Пробыв там полчаса, купец наполнил свой портфель серебром и тугими пачками кредитных билетов. Сразу, однако, в усадьбу он не отправился. Мысль о доме, где в каждом углу было напоминание о произошедшем, купца не радовала. Он велел кучеру ехать на окраину Севастополя, в уничтоженный пламенем квартал. Не из благородного порыва – нет, им двигало смутное, но настойчивое желание хоть чем-то заткнуть ту дыру, что зияла в его душе.

Вскоре коляска проехала мимо остовов выгоревших складов и оказалась на Корабельной слободке. Воздух здесь был густым и горьким, пахло горелой щепой и мокрой золой. Среди почерневших срубов молча бродили погорельцы. Женщины бесцельно перебирали уголья, стараясь отыскать хоть какие-то вещи. Мужчины разбирали завалы. Какой-то дряхлый старик, укутанный в прожженный тулуп, неподвижно сидел неподалеку, смотря на дорогу ничего не видящими глазами.

Фрол Федосеевич вышел из коляски и щелкнул замком своего портфеля. Пачки денег он не тронул, зато достал горсть серебряных монет.

— Эй, добрые люди! Погорельцы! Подходи, не стесняйся! – крикнул он, и в звенящей тишине этого места голос его прозвучал неестественно громко и как-то очень фальшиво.

Сначала на него смотрели с недоверием, но когда первая монета упала на ладонь молодой бабы с младенцем на руках, все изменилось. Несчастные хлынули к купцу. Коляску окружила толпа.

— Помоги, купец! Все сгинуло, одна душа осталась! – рыдал мужик в черной от сажи рубахе.

— Деток накормить не на что было… Спасибо! – причитала женщина, прижимая к себе обгоревшую икону и крестя купца дрожащей рукой.