Книга Убийство в летнюю ночь, страница 33 – Тимур Суворкин

Швыряет исправник купца в арестантский строй, и бредет Фрол Федосеевич, на мокрой глине оскальзываясь, и бредет так многие дни. Ноги в кровь стаптывает, спину о конвоирские нагайки рвет, грудь уже застудил до страшного кашля, а этап все дальше идет, и дальше, и дальше. И не кончается дождь, и неба не видно: вороны тучею черной его закрывают, носятся над купцом, крыльями его задевая, да знай себе повторяют одно: «Кар-тор-га! Кар-тор-га!»

Странный сон был, годы в нем текли, что вода сквозь пальцы. Купец видел себя в промерзшем забое Нерчинской каторги. Видел в избе тюремной на нарах, лежащим средь воров и убийц. В забое стояла сырость и мгла как в могиле, а с потолка ледяная вода сочилась. В избе дым от печи клубился черный, мучил смрад тел да адский смех лиходеев.

Потом снились купцу годы на поселении. Как возвел он избенку своими руками, женился на немолодой уже бабе, завел детей, скотину, ульи поставил и даже какую-никакую торговлю повел, воск и мед на ярмарки отправляя. Во сне Фрол Федосеевич дожил до глубокой старости, до того момента, когда силы окончательно покинули его. И умирая на жесткой лежанке, глядя затуманенным взором на почерневшие от времени иконы в красном углу, он молил Господа только об одном: о прощении.

Так и почил купец, а сон на том не закончился. Дальше снилось Фролу Федосеевичу, что со смертного ложа он прямо на облака вознесся. Там видит пред собой ослепительные, жемчужные врата рая, таким светом залитые, что аж глаза заслезились. Идет он к ним, в облака, точно в вату, проваливаясь, пение уже слышит ангельское, а тут прямо на пути его господин Уайт появляется. Одет он в белоснежный хитон, за спиной у него крылья – точно у лебедя, над головой горит нимб, а в руках сияет лютня золотая. Поигрывает на ней Уайт, а сам на купца посматривает.

— Господин Чертопузов, какая встреча неожиданная! Что же вы здесь делаете? Я думал, вам после дел ваших котел в аду уготован.

Мнется Фрол Федосеевич, неудобно ему, но все ж выдавливает:

— А я это, раскаялся чистосердечно.

Хмурится Уайт и лютней укоризненно тренькает.

— Раскаялись? Как замечательно вы придумали. Меня, значит, жизни лишили путем затылка проломления о дубовый порожек, в землю меня крымскую закопали, а сами раскаялись и в рай лезете? Нет, не пущу я вас.

Фрол Федосеевич аж кулаки сжимает, так ему обидно, что раскаянием его пренебрегают, к которому он всю жизнь шел.

— А ты тоже хорош, Арчибальд Джонатанович, ишь ты, у тебя в Ливерпуле невеста была, а ты блудил!

Уайт медленно качает головой. Лицо его становится одухотворенным и странно безмятежным.

— И вовсе нет. Вы же не спросили, что я перед смертью в книжку свою писал. А я дневник вел. Написал я там, что полюбил Ангелину Максимовну больше жизни и навеки подле нее остаться хочу. Что исправлюсь, что Мэри Энн вышлю денег и письмо с просьбой о расторжении помолвки. И благодарил Бога за женщину, которая показала мне, что такое настоящая любовь. А вы? Пришли, убили! Жизнь мою оборвали, любовь чистую разрушили! И теперь раскаиваетесь? В рай лезете с кровью моей на руках? Нет, не выйдет, кровь эта лишь в серных озерах смоется! Я сейчас сатану позову, он вас сразу приберет! На вилы насадит! В масло кипящее бросит!

Сказав это, англичанин начинает выкрикивать имя сатанинское. Паникует купец, озирается затравленно, рвется к вратам райским… Да куда там! Господин Уайт ему преграждает дорогу, лебединые крылья в стороны расставив, еще громче нечистого зовет. Фрола Федосеевича охватывает такой страх, что он обо всем забывает. Отталкивает купец англичанина от себя со всей силы.