Книга Убийство в летнюю ночь, страница 32 – Тимур Суворкин

Ласково-ласково отец Наум спросил, медовейшим голосом, да только взгляд из-под очков вострый кинул, как жало у пчелы.

Почувствовал купец испарину на лбу, припал к кружке с квасом в тщетной попытке хоть чем-то лицо от взгляда настоятеля прикрыть да и произнес обреченно:

— Согрешил батюшка, большой грех на мне.

Мягче вдруг стал взгляд отца Наума, развел он руками:

— Все мы грешим, что уж с того. Однако грех-то греху рознь. Иной за украденную копейку душу терзает, а иной… иной и за пролитую кровь не покается. Так что у вас случилось? – повторил настоятель.

— Я… я по злобе… гневу поддался, – с трудом произнес купец, не желая врать в святом месте.

— А почему поддались? Обидел вас кто?

— Страшно обидел. Не смог сдержаться.

— И такое бывает. – Отец Наум отпил кваса, съел дольку груши и посмотрел в глаза купцу: – Ну так что же? Здравствует ли ныне ваш обидчик?

Купец замер. Сердце пропустило удар. Понял он – рассказал служка отцу Науму о свече за упокой.

— Здравствует, конечно, что ему еще делать? – выдавил купец и сам ужаснулся своей лжи.

Отец Наум кивнул, сделал вид, что поверил, улыбнулся примирительно:

— Бумажку вы, Фрол Федосеевич, передать забыли. Свеча за упокой поставлена, а имени нет. Кого нам в молитвах поминать?

Купец замялся, но тут же невольно вспомнил разговор, что состоялся в усадьбе за чаем.

— А я… А я не знаю кого. Я только слышал, пожар в Севастополе случился. За помин душ погибших поставил.

Покачал головой настоятель, поправил очки и, казалось, в самую душу купцу заглянул.

— Ну что ж, это дело хорошее, но так бы и сказали сразу. Помолимся. И деньги ваши на помощь погорельцам передадим. Деньги-то что? Деньги – прах. А прахом от Господа нашего не откупишься. Не дары Господу нужны, а покаяние наше. Мне вот что думается: самый страшный порок человеческий не в страсти и не в гневе. Он в окаменении. Когда в человеке совесть засыпает. К самым жутким это вещам приводит. Сам человек не заметит, как от одного греха к другому пойдет. Путь греховный – вниз лестница, и на нем остановки нет, он только дальше уводит. С тропы той сойти лишь одним способом можно – раскаянием искренним через покаяние. Тогда простит Господь. А без этого вниз дорога, через зло, через кровь, через судьбы людские изуродованные в самый ад, сатане навстречу.

Грустно-грустно посмотрел отец Наум на купца. Не выдержал Фрол Федосеевич и переспросил все-таки:

— А ежели раскаяться, любые грехи уйдут?

— Конечно, Господь всех прощает, главное, чтоб от чистого сердца было. Иди, помолись, поспи, утро вечера мудренее, завтра поговорим.

На том они и расстались.

* * *

Заночевал Фрол Федосеевич в чистой маленькой келье. Он долго не ложился и все смотрел на церковные купола за окном. Грех бередил душу. Слова отца Наума еще звучали в голове. Купец чувствовал, что настоятель прав, и после долгих мук все-таки решил покаяться отцу Науму и рассказать всю правду.

Он даже собрался сделать это прямо в ночи, однако не решился будить старика. Преисполнившись светлых мыслей об искуплении, Фрол Федосеевич помолился, лег на неудобную узкую койку и заснул.

Приснилось купцу, будто он приходит к исправнику Книппелю, падает перед ним на колени, прямо на грязный пол арестантских сеней. В ушах собственные слова отдаются эхом: «Виноват, ваше благородие… Убил…» Купец поднимает глаза и видит: страшным стало лицо Книппеля, безжалостным. В ту же секунду исправник лезет в карман и тащит оттуда чугунные кандалы, украшенные шишечками. Защелкивает он их на руках Фрола Федосеевича, хватает его за шиворот, отпирает дверку неприметную, а за ней – ледяной дождь и Владимирский тракт, тот самый, по которому этапы в Сибирь уходят.