Книга Убийство в летнюю ночь, страница 27 – Тимур Суворкин

Савельич как раз шел обходить фруктовый сад и уже был всего шагах в тридцати от ворот. Старый отставной матрос, помнящий еще победы Ушакова, он служил в усадьбе уже очень и очень давно. Лицо его было изборождено морщинами и шрамами, глаза почти выцвели. Он действительно плохо видел и слышал, купец его держал скорее из уважения к возрасту, а еще потому, что льстило ему иметь сторожа аж с двумя медалями. Впрочем, сейчас возраст Савельича был только на руку.

Запоздало услышав громкий стук трости на главной аллее, старик остановился и принялся подслеповато разглядывать идущую к воротам фигуру.

Тимоха, не думая сбавлять шаг, быстро пошел мимо, кивнув на ходу.

— Гуд монинг, Савельич. – Господина Уайта он передразнил мастерски, а, надо сказать, тот и правда любил по-английски с прислугой общаться, находя удовольствие в том, что та его не понимала и страшно от этого терялась.

Сторож по привычке поклонился и тут же гаркнул чуть ли не на весь парк:

— Здравия желаю, ваша милость!

Продолжил Савельич уже тише:

— Ранешко изволите, а извозчика вашего не видать еще.

Тимоха на его слова внимания вовсе не обратил. Как ни в чем не бывало продолжил идти да словами сыпать, которые успел выучить во время романа с английской гувернанточкой.

— Савельич, кисс ми, май хат из он файр!

Опешил Савельич, аж трещотку опустил, но кивнул на всякий случай:

— Так точно, барин! Файр!

А Тимоха в раж вошел, удаль его охватила, даже шаг медленнее сделал и знай себе продолжает:

— Ю а май саншайн, Савельич! Ай вонт ю! Ремембер ми, Савельич!

Так лихо произнес Тимоха слова эти, что сторож, ничего по-английски не разумеющий, аж по струнке вытянулся – в крови у Савельича уважение было ко всему иностранному.

Тимоха сторожа успешно миновал, лишь напоследок не выдержал, обернулся вдруг, поднял назидательно палец к небу и произнес громко:

— Зэ бокс!

Сказал это Тимоха, изобразил довольный смех господина Уайта и ушел прочь, больше уж не оборачиваясь. Савельич же так и продолжил стоять на месте, восхищенный и немного напуганный.

Фрол Федосеевич наблюдал за всем этим из зарослей акаций. Сердце его бешено колотилось – то ли от страха разоблачения, то от невольного восхищения наглостью и артистизмом приказчика. Долго еще он стоял в полной неподвижности.

— Ну Тимоха, ну асмодей! – подвел итог Фрол Федосеевич. Закурив папиросу и жадно затягиваясь на ходу, купец поспешил к усадьбе. Слуги уже просыпались.

Прокравшись в дом, купец поднялся в спальню. Он едва переставлял ноги от усталости и напряжения. Фрол Федосеевич думал, что не заснет, не дадут муки совести, однако вымотан был так, что едва голова коснулась подушки, как он тут же провалился в темную, лишенную всяких сновидений бездну.

Проснулся купец от настойчивого стука. Сердце его, не успевшее опомниться от ночного кошмара, заколотилось с новой силой.

— Кто там? – хрипло крикнул Фрол Федосеевич, с трудом отрывая тяжелую голову от подушки.

— Это я, Тимоха! Восемь часов уже! Слуги вас потеряли! – звучащий из-за двери голос приказчика понизился. – Нельзя сейчас разлеживаться, подозрения будут.

Купец всегда просыпался с петухами, поэтому и теперь вздохнул, соглашаясь, и принялся приводить себя в порядок. Тело ныло, душа болела, но поделать ничего было уже нельзя.