Книга Слепые зоны, страница 24 – Стася Тейн

И, разумеется, это вышло «совершенно случайно».

Когда я, едва сдерживая дрожь в руках, ткнула испорченную вещь в лицо падчерице, та лишь захлопала ресницами и сделала свои фирменные, огромные глаза — точь-в-точь как у кота из «Шрэка». Само воплощение невинности и раскаяния.

— Тётя Майя, я не виновата! — залепетала она, прижимая ладошки к груди. — Он сам как-то упал с вешалки... прямо в открытую баночку с кремом! Я просто хотела его поднять, а он там вывозился... Я правда не хотела, честно-честно!

Случайно смахнуть лёгкий шарф с верхнего крючка так, чтобы он не просто спланировал вниз, а аккуратно упал ровно внутрь крошечной жестяной банки с кремом и пропитался им насквозь, было из области ненаучной фантастики. Но Павел снова предпочёл поверить в сказку.

Он неизменно пытался сглаживать углы, суетился, переводил стрелки и призывал меня к взрослой рассудительности:

— Май, ну перестань, ну зачем ты накручиваешь? Ну видишь же, ребёнок сам испугался. Может, она и правда не специально? Ну возраст у неё такой дурацкий — неуклюжесть, рассеянность, руки-крюки... Просто нужно зайти к ней, с другой стороны, проявить немного терпения, наладить контакт.

«Зайти с другой стороны».

От этой фразы у меня уже сводило челюсти. Я больше не хотела никуда заходить. Не хотела выискивать обходные тропы, подбирать ключи и расшибать лоб о стену ради человека, который методично, с холодным расчётом выживал меня. Мне осточертело быть вечно виноватой, взрослой и понимающей за двоих.

Чаша терпения не просто переполнилась — она уже трещала по швам и готова была вот-вот разлететься вдребезги.

Точкой невозврата стал поход в торговый центр.

Накануне Паша кружил вокруг меня весь вечер — заглядывал в глаза, подливал чай, суетился и в буквальном смысле чуть ли не на коленях умолял выручить его:

— Майя, ну сходи с ней, пожалуйста. Я тебя очень, очень прошу!

Причина крылась в том, что тринадцатилетняя Мила начала стремительно взрослеть и оформляться как девушка. Ей требовался совершенно другой гардероб, включая деликатные вещи, о которых отец даже думать боялся без неловкости.

— Ну не разбираюсь я во всех этих женских штучках! — сокрушённо развёл руками Павел, нервно потирая переносицу. — Куда я с ней пойду? В бельевой отдел? Я же там со стыда сгорю. А ты ей поможешь, подскажешь, посоветуешь... Глядишь, и общий язык наконец найдёте, поболтаете по-девичьи, сблизитесь.

Я скрестила руки на груди и холодно посмотрела на него. Внутри всё воспротивилось — каждая клетка, каждый нерв, каждый инстинкт самосохранения кричал: не надо. Не лезь. Это ловушка. Но Павел смотрел на меня такими глазами, в которых плескалась такая искренняя, почти детская надежда, что я почувствовала, как привычная броня даёт трещину.

— А почему твоя мать не может с ней сходить? — ровно спросила я, стараясь не поддаваться. — Тамара Борисовна, кажется, тоже женщина. И в воспитание внучки лезет при каждом удобном случае. Вот пусть и проявит заботу.

Паша скривился так, будто раскусил целый лимон:

— Ой, Май, ну ты же сама понимаешь... У мамы вкус прошлого века. Накупит ей ситцевых панталон и бесформенных балахонов, а Мила потом мне весь мозг чайной ложкой выест. Ты же девушка молодая, современная, стильная. Подберёте что-нибудь нормальное, красивое. Ну сделай это ради меня, пожалуйста.