Книга Слепые зоны, страница 22 – Стася Тейн

Как же жестоко я тогда ошибалась.

Приняв мой твёрдый отказ за личную кровную обиду, Мила перешла в открытое наступление.

Если раньше это были партизанские вылазки с прятаньем серёжек или подставой с домашним заданием, то теперь в доме начался ежедневный театр одной юной, но пугающе талантливой актрисы. Спектакли давались регулярно, сценарии писались на ходу, а в качестве зрителей и невольных участников выступали мы с Павлом.

Премьерной постановкой в её новом репертуаре стал обед.

В субботу я сварила самый простой, классический куриный суп с домашней лапшой — прозрачный золотистый бульон, укроп, нежное филе. Мне казалось, это абсолютно универсальное блюдо, которое любят все без исключения, да и испортить его попросту невозможно. Когда всё было готово, я налила Миле полную тарелку и позвала её к столу.

Она пришла не сразу, шаркая ногами по коридору. Села, окинула тарелку таким взглядом, словно перед ней стояла миска с болотной жижей, и пару раз с подчёркнутым отвращением ковырнула бульон ложкой. Металл со звоном ударился о фарфор — Мила нарочито брезгливо бросила ложку обратно в тарелку, так что жирная капля брызнула на клеёнку.

— Мама готовила совсем по-другому, — отчеканила она, глядя куда-то поверх моей головы. В голосе сквозило ледяное пренебрежение. — Здесь варёный лук. А мама всегда его целиком вытаскивала из кастрюли, потому что знала, что меня от него тошнит. Я это есть не буду.

Она шумно отодвинула стул и демонстративно ушла в свою комнату, оставив остывающий суп на столе.

Бегать за ней, вылавливать кусочки лука шумовкой или подобострастно уговаривать съесть «хотя бы ложечку» я не стала. Не трёхлетний ребёнок, чай не пропадёт — захочет есть, на кухне полный холодильник еды, хлеб, сыр, фрукты. Я молча убрала тарелку и вернулась к переводам.

Однако вечером, стоило ключу Павла провернуться в замке входной двери, занавес поднялся во второй раз.

Мила выскочила в прихожую не просто встречать отца — она буквально вылетела к нему с видом измождённой, затравленной пленницы. Глаза на мокром месте, бледное лицо, дрожащие руки, судорожно вцепившиеся в полы его куртки:

— Папочка... наконец-то ты пришёл... — её голос сорвался на тихий, жалобный всхлип. — Я так хотела есть, я так просила... А тётя Майя сказала, что раз я не ем то, что она приготовила, то вообще ничего не получу, и не пускала меня на кухню! Я весь день голодная сидела в комнате, у меня даже живот разболелся...

Я стояла в дверях гостиной, глядя на этот разыгранный как по нотам этюд, и не верила собственным ушам. Цинизм, с которым тринадцатилетняя девочка на ходу сочиняла эту чудовищную ложь, просто парализовал. Я чувствовала, как внутри всё холодеет — не от обиды даже, а от какого-то почти животного ужаса. Эта девочка играла настолько талантливо, настолько убедительно, что на секунду я сама почти поверила в реальность происходящего на сцене.

Павел замер в прихожей с расстёгнутым пальто. Он растерянно посмотрел на рыдающую на его груди дочь, потом перевёл тяжёлый, выжидающий взгляд на меня. В этом взгляде не было открытого обвинения — пока. Но было что-то другое, хуже: сомнение. Он смотрел на меня и ждал, что я скажу. И в этом ожидании уже сквозила готовность услышать совсем не то, что я собиралась произнести.