Книга Минута до Бруклина, страница 226 – Марк Алонский

(даже не попытается)

Я сделал шаг вперед, в полумрак, и повернулся, чтобы хлопнуть дверью.

Я не смог хлопнуть. Рука вмиг приросла к деревянной поверхности.

Я смотрел. СМОТРЕЛ. Вглядывался в самое любимое и прекрасное лицо на свете, только сейчас почувствовав, что эмоции умудрились прорваться сквозь аффект. Слезы жгли мои щеки, скатывались по шее за ворот толстовки.

Мне захотелось упасть на колени. Но вместе этого я медленно толкнул дверь вперед.

Ева зажмурилась.

Дверь закрылась.

(ВЕРНИСЬ НЕМЕДЛЕННО, САЛЕМ)

Я выбежал из подъезда, хватаясь за голову. Вопли внутри нее рисковали провалиться сами в себя от невозможной массы отчаяния, из которой они были сотканы.

(ВЕРНИСЬ НЕМЕДЛЕННО, САЛЕМ)

(я не могу вернуться)

(ВЕРНИСЬ НЕМЕДЛЕННО, САЛЕМ)

(это я сам себе говорю. она этого не сказала)

Я бежал словно в школе, когда слышал за спиной вопли Роса и Райли. Хотелось залезть в свою грудь и вытащить все жизненно важное, выбросить к черту.

(жизненно важное, жизненно важное!!)

Мне хотелось скрыться из поля зрения Евы, если она вдруг подошла к окну, и мне хотелось замедлить бег, чтобы, если она все же бросится за мной, она смогла бы нагнать меня.

(бросится?! ты серьезно?! она даже не подошла к окну, даже не проводила тебя взглядом. она уткнулась в рисунки и сейчас даже не помнит о том, что ты проторчал в ее квартире пять дней, отвлекая от ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВАЖНОГО)

Мне было так больно. Я бежал, чтобы загнать себя, чтобы осознание не поспевало за мной. Все было сломано так, что нельзя было наладить, но пока я бежал, пока эта мысль маячила чуть поодаль, я обманывался крохотной надеждой, что смогу прятаться от нее вечно.

Нет, Еве нельзя было бежать за мной, потому что это ничего бы не изменило. Ей нельзя было останавливать меня в коридоре, цепляясь за одежду и руки. Я ушел бы в любом случае, потому что услышанное повисло бы между нами невидимым мечом и беспощадно рубило бы любую попытку ментальной связи.

А связи и вовсе не было. Изначально не было. Я выдумал все это сам, прожил в этой иллюзии всю сознательную жизнь. Фантазии о Еве никогда не покидали мою черепную коробку, не становились частью действительности. Я показывал самому себе этот фильм без конца, пока пленку не зажевало от проступивших на ней пятен реальности.

Я не узнавал местности вокруг. Я пропал в своих мыслях и в своем горе и то останавливался, то снова принимался бежать, пораженный внутренними разрушениями. Моя голова была бесконечным пространством с кучей предметов, замотанных в разноцветное тряпье. Я разворачивал ткань, на которой моей же рукой было выведено «любовь», видел то, что в нее завернул, и переосмысление било меня по лицу наотмашь.

Когда солнце село, я уснул прямо на скамейке в парке. Меня разбудил холод, когда заря только-только начала заниматься.

Первой, кого я увидел, стала женщина с таксой. Она шла в мою сторону, явно намереваясь спросить, все ли со мной в порядке. Ее лицо казалось добрым и сочувствующим. Я тут же подорвался с места, мне не хотелось открывать рот и сотрясать воздух.

Я закурил на ходу, растирая заледеневшие руки и плечи. Заметив, что я очнулся, мысли о Еве напрыгнули на меня всей толпой. Мне не верилось в собственный побег от нее. Мне хотелось скулить, хотелось вернуться.