Книга Минута до Бруклина, страница 223 – Марк Алонский

Она повернула голову и накрыла мои губы своими. Я чув-ствовал ее тонкие пальцы в своих волосах.

— Я знаю, Салем, — шептала она в ответ.

Мы снова слились в поцелуе. Я хотел продлить момент, хотел не спугнуть, но хотел сделать Еву СВОЕЙ. Все убитые горем парни, каждое утро пялящиеся на меня из зеркала, все фонари пустых ночных дорог, загоняющие в еще большую тоску, каждый исписанный ЕЕ именем лист, вмиг все это стало топливом моих действий. Я целовал ЕЕ, терял рассудок, терял себя, находил все это в ней и снова целовал, целовал, целовал.

(я не мог умереть сегодня. я вообще не могу умереть. Ева и я, мы будем жить вечно)

Я шептал Еве, совершенно опьяненный запахом ее обнаженной кожи, что для меня существует только она. Шептал, что теперь все будет хорошо, и эти слова были адресованы только моему пошатнувшемуся рассудку, но почему-то именно на этой фразе Ева выдохнула громче прежнего. Я целовал без конца, шептал все, что приходило на ум, я пришел бы в ужас от своей искренности и несдержанности, если бы не забыл, что такое рамки дозволенного.

Ева ловила мой шепот с жадностью, отвечала мне тихими стонами. Ее руки блуждали по моей спине, пальцы легко пробегали по позвонкам, зарывались в волосы, возвращались

к лопаткам. Мне казалось, что она что-то пишет у меня на спине. Или, что вероятнее, рисует очередные крыши.

Руки Евы были нежными, даже робкими. Поцелуи были горячими, дразнящими. Этот контраст заставлял меня обжигаться о каждую грань удовольствия.

Когда мы превратились в единое целое, я отлетел головой окончательно. Мысли испарились, я был пуст, состоял лишь из инстинкта и рефлексов. Я двигался, целовал щеки и плечи Евы, влажные от пота, не знал ничего, кроме ЕЕ стонов, приближающих меня к чему-то важному, сакральному. В этих звуках был смысл жизни, смысл существования всего мира. Первозданная суть.

Потом меня накрыла потрясающая блаженная пустота. Я стал в гармонии с кем и чем угодно.

Снова исчезли все звуки, остался только шум волн. Океан, казалось, мягко насмехался, говоря, что раз Еве нужнее, то пусть она забирает мое тело себе.

Только влюбленные знают, на сколько счастливых мгновений разлетелся Бог, когда сотворил этот мир собственным взрывом. Ева отшучивалась на каждое мое пылкое признание, но я считывал: она не хотела, чтобы это прекращалось. Она сохраняла минимальную дистанцию, не отталкивала меня, но и не подпускала. Я был словно на коротком поводке и меня это полностью устраивало. Когда Ева проявляла инициативу сама, мысленно торжествовал, а ее глаза блестели от нежности и внутренней борьбы. Я прижимал ее к себе прямо на улице, в толпе людей, и говорил громче нужного:

— Мне нечего желать, когда моя муза рядом.

— Для чего я тебе? — колко отвечала она. — Чтобы подавать свежую рифму вместо завтрака?

Но жалась ко мне в ответ, и это было красноречивее любых слов.

Я убедил самого себя, что слышу не свою мысль: «Не оставляй меня, твоя мягкая борьба — то, что мне так нужно». Почему бы и нет? С Евой мы постоянно находились так близко друг к другу, что я вполне мог стать частью ее ментального инфополя.

Мы ходили завтракать в кафе, а ужинали дома. Когда Ева ставила передо мной тарелку свежеприготовленного блюда, я лыбился так, что она бросалась в меня полотенцем.