Книга Минута до Бруклина, страница 225 – Марк Алонский

— Это ты выдумал себе что-то, в чем я никак не разберусь.

— Ты потонешь в ЭТОМ! Я стану старше, переболею тобой, мы все переболеем, а ты — останешься одна, в окружении своих идиотских картин и голосов в голове!

— Звучит как план.

— Заткнись, Ева! Заткнись и послушай меня!

И Ева, конечно же, тут же зашагала в сторону подъезда. Парень схватил ее выше локтя и развернул к себе. Я смотрел на эту сцену абсолютно пассивно. Я продолжал падать в пропасть, на дне которой разворачивалась эта картина за окном.

— Отпусти.

— С кем ты там? Кто с тобой в квартире? Это из-за него?

Ева расхохоталась. Так жутко, что от неожиданности парень ослабил хватку, но Ева и не пыталась из нее вырваться. Наоборот, она придвинулась ближе, чтобы каждое слово проговорить, глядя ему в глаза.

— Не из-за него. И не из-за тебя. Ни ты, ни он, ни даже я сама, мне никто не нужен.

Парень тряхнул головой, словно отгоняя от себя рой этих слов.

— Перестань врать! Никто не нужен?! Потому ты жила у меня? Потому спала со мной? Потому что никто не нужен?

— Да.

— Ты завралась в попытках набить себе цену, Ева! Ты врешь, постоянно врешь, себе, мне, всем вокруг! Я принял бы тебя обратно и помог, но твое желание быть «не такой, как все» дошло до маразма!

— Это ты дошел до маразма, Тим.

Ева выдернула руку и снова зашагала к подъезду. Парень не стал ее останавливать, но проорал ей вслед, сложив руки рупором:

— Ты просто сбрендившая сука! Жалкая сука, и ты сдохнешь одна, один на один со своими кривляниями и показухой! Даже не думай снова приползать ко мне, когда тебя хорошенько прижмет, ты слышишь?! Я не приму тебя больше, даже если ты пообещаешь раздеваться по щелчку моих пальцев!

Ева ничего не ответила. Мне больше не было видно ее из окна. Парень сел в машину, нервно хлопнув дверью. Pontiac засвистел шинами по газону, трава и земля полетели из-под колес.

Потом стало тихо.

Я стоял в этой тишине, парализованный, пока входная дверь не открылась и Ева не шагнула в квартиру. Мы встретились глазами, и тогда Ева тоже застыла. Пропасть не была бездонной, я убедился в этом, когда мое падение вдруг закончилось. Мой иллюзорный позвоночник с хрустом надломился, раскололась голова. Обзор заслонили тысячи белых листов, плавно снижаясь, они укрыли мое обездвиженное тело.

Давление тишины равносильно давлению сотни галлонов воды. Я не двигался и не моргал, потому что переживал другую реальность, в которой меня погребли под собой тысячи альбомных листов.

(Ева нарисует на них свой Бруклин)

Ее, кажется, тоже поглотило невидимое внутреннее переживание. И когда она вынырнула из него, взглянула на меня осознанно и принялась моргать часто, тогда наваждение покинуло меня, и я снял самого себя с ручника.

Я бросился в комнату, схватил свои сигареты и вещи, метался по квартире в поиске того, что мог бы забыть. Я торопился, униженный собственной надеждой на то, что Ева кинется меня останавливать.

(она даже не попытается/попытается, остановит меня/тогда я отпихну ее от себя/она даже не попытается)

В коридоре я с трудом справился со шнурками на кедах, а когда встал в полный рост, мы снова встретились взглядами. Зеленые глаза Евы выжигали целлофановую завесу, застилавшую мой обзор, но я тут же отвел взгляд.

Я рванул на себя входную дверь. Она открылась не со скрипом, а с визгом, врезавшим мне по нервам. Взгляд Евы уперся мне в спину, словно чуть подталкивая, словно раздражаясь моим промедлением.