Книга Минута до Бруклина, страница 214 – Марк Алонский

Ева замолчала, давая мне переварить услышанное.

Мне катастрофически не хватало воздуха. Черная дыра внутри откликнулась полным безнадеги ревом. Мое нутро сжалось, словно умирающее насекомое.

— Я помню, как впервые услышала твой голос по радио. Ты стал настоящим рок-героем! Хороший друг гордился бы тобой, но я никогда не была хорошим другом. Ты отодвинул мои мысли о Бруклине на второй план. Я наблюдала становление твоей популярности и душила в себе отчаяние, пока оно душило меня.

— Что за отчаяние, Ева?

— Ты снился мне, — невпопад ответила она.

— Может, именно поэтому я и не сдавался. Я так хотел тебя найти.

— Ты не понял меня, да? Как же сложно сформулировать это все… У тебя получилось, а у меня — нет, Салем. Каждый день я была свидетелем того, как твой талант находит подтверждение в слушателях, а мой — гонит меня от людей все дальше.

Я смотрела на тебя по телику в большой компании, я слышала, как люди высказывают свое мнение о твоих песнях, и думала: «Как можешь ты отрывать от себя куски, одаривать частью себя тех, кто никогда до конца тебя не поймет! И разве ты отыскал идеал, раз мнения слушателей могут разниться? Разве твои песни не должны были выбить из НИХ весь дух? И как ты перестал обманывать самого себя в том, что до совершенства не хватает одной минуты, и позволил себе прекратить метания?»

Кофе расплескался по столу от моей неуклюжей попытки поставить чашку. Я чертыхнулся и принялся вытирать лужу. Ева не шевелилась.

Когда я повернулся к ней, она сидела, упершись подбородком в колени, и смотрела перед собой пустым взглядом. В этот момент она была похожа на остывшую идею, сотканную из священного упрямства.

— Я не ставил точку в своих метаниях. Я не нашел идеал, я просто перестал бояться его отсутствия. В моей жизни было отсутствие куда более фатальное.

(твое отсутствие, Ева. все, что я делал — ради тебя и во имя тебя)

Она не ответила.

— Так поэтому ты не писала мне? Обозлилась на происходящее со мной? Думала, что я могу затормозить твои поиски совершенства?

— Считаешь эти причины недостаточными?

— Я даже не знал, жива ты или нет. Это было максимально жестоко с твоей стороны.

— С твоей тоже.

Я даже поперхнулся от возмущения.

— С моей стороны?! Это шутка какая-то?

— Вовсе нет.

— То есть, по-твоему, я был жесток в том, что пел о тебе на всю страну, в попытке докричаться?

— Обо мне?

— По-твоему, я был жесток, — я не справился с собой и повысил голос, — потому что забил на идеал и стал писать музыку так, как нравилось лично мне, и только?! Я тратил часы, дни, месяцы на новую песню, и она никогда не звучала совершенно, но я смирялся с искренним вариантом, потому что бесконечные правки сожрали бы все отпущенное мне время! А у меня не было времени, я чувствовал, ты слышишь, как оно ускользает из моих рук! Все, что было написано о тебе, я отпускал «на волю» с мыслью, что отдался музыке на доступный мне максимум, вложил всю свою душу, отдал всего себя. И пусть лучше у меня будет миллион таких попыток, чем нескончаемое количество правок, пусть вслух звучит критика чужих голосов, чем я направлю эту же деструктивную критику внутрь самого себя!

— Так все это — все же обо мне? — спросила Ева шепотом в противовес моему угрожающему сорваться на крик голосу.