Книга Минута до Бруклина, страница 211 – Марк Алонский

Я не стал отвечать. Еве не был нужен мой ответ.

Мы стояли на пешеходной зоне Бруклинского моста, облокотившись на поручни. Мимо нас сновали многочисленные туристы, пахло водой и приближающимся дождем.

— Пешком в одну сторону — где-то сорок пять минут. Ночью отсюда классный вид на Манхэттен, — продолжала Ева, словно проводила мне экскурсию.

— Сколько ночей ты провела здесь?

— Не так уж и много, если ты про полные ночи, до самого рассвета. Но я постоянно приходила сюда ненадолго, в поисках чего-то «такого». Последний раз я была здесь месяца два назад.

— Находила что-то «такое»?

— Нет, конечно.

(конечно, нет)

Мы помолчали. Я отхлебнул виски, налитого в стаканчик для кофе. Время было около семи вечера, а я снова был очень пьян.

Ева придвинулась ко мне вплотную, чтобы говорить, не соревнуясь в громкости с трафиком на дороге. Сильный ветер трепал ее волосы.

— Здесь ничего нет, Салем. Ничего похожего на то, что я надеялась отыскать. Здесь только вода, снующие туда-сюда люди и эта многотонная громадина. Я должна была увидеть ЕГО и что-то понять. Я ничего не поняла, веришь?.. Что ты так смотришь? Собираешься закидать меня диагнозами?

— Конечно, нет. Я думаю, что «нормальность» — просто удачно подобранный фильтр. А ты не пользуешься фильтрами.

Ева громко рассмеялась и прильнула ко мне еще ближе. Я чувствовал ее теплое дыхание на своей щеке.

— Моя мать всегда хотела, чтобы я стала художницей, как она. Она всю жизнь рисовала узоры для обоев, это приносило небольшие деньги. А для души, как она выражалась, она писала картины. Знаешь, на что похожи ее картины? На узоры для обоев. Такие обои должны висеть в спальне какой-нибудь парочки, до смерти уставшей друг от друга. Черт, правда, я смотрела на рисунки мамы и думала: «Да разведитесь вы уже, наконец!»

Я подавил смешок, Ева отхлебнула виски из моего стаканчика и продолжила.

— Я никогда не понимала маму.

— Она видела твои рисунки крыш?

— Конечно. Она никогда не задавала вопросов. Только говорила, что мне нужно научиться работать с тенью. Она отдала меня в художку, когда я попросилась. Я очень благодарна ей, что она не занялась моим обучением самостоятельно. Не хотелось бы сходить с ума по обоям, вдруг обои заразны. Все-таки Бруклин немного романтичнее, чем они.

Не сдержавшись, я засмеялся. Ева даже не улыбнулась. Она смотрела на воду под нами, ее брови сошлись на переносице.

— У твоих песен есть сердце, я чувствую это. А у моего Бруклина есть только мое неоформленное сумасшествие.

— Почему это не может быть сердцем?

Ева взглянула на меня так, словно я был круглым идиотом. Ничего не ответила. Тогда заговорил я.

— Мне вообще плевать, сколько тысяч человек купят билеты на мой концерт. Мы играем песню за песней, и если сначала я мог задыхаться от адреналина на сцене, то сейчас это сошло практически на нет. Я как заезженная пластинка. И слушатели наши заезженные, и Крис тоже заезженный. Особенно Крис!

— Крис?

— Наш продюсер.

— Я всегда считала, что ты просто хочешь быть понятым, — сказала Ева.

Она безошибочно выстрелила в самую суть.

Эти слова прозвучали горько. Кажется, Ева понимала, как просто они доносятся и как высоко они задирают планку невозможного.

— Я так тоже считал. Пока десятитысячная толпа не запела со мной в унисон, а я так и не стал счастливее. Кажется, в попытке быть понятым я выбрал не тот путь. Мои песни начали жить отдельно от меня, но мне нет до них никакого дела.