Онлайн книга «Соседи. Книга 2»
|
Или говорила?.. Уля в ужасе осознавала, что не помнит… Она не помнит… Какое-то недовольство из матери порой прорывалось, но… А может… Может, маме действительно просто было удобно, чтобы дочь под приглядом находилась? А потом, когда подросла, когда необходимость в сопровождении отпала, тогда… Господи боже… Нет. Как такое может быть?.. Не может такого быть… — А ты у него одна, Ульяша. Ты, да я, да мы с тобой, – продолжая вглядываться в душу пронизывающим взглядом, негромко произнесла баб Нюра. – Никого больше нет и не надо. Ты для него всегда много значила и значишь. Он тебя любит, потому так и повел себя – и тогда, и сейчас. Думает о себе он плохо, добрых людей за это благодарить нужно. Считает, что разрушит твою жизнь, что с ним у тебя впереди тьма. До сих пор не понимает, за что его любить, своих достоинств в упор не замечает. А в то, что людям одну лишь боль умеет причинять, что от него одни проблемы, что дьявол во плоти, – он всегда поверит в охотку. С младых ногтей вдалбливали, как тут не поверить? И продолжают… Вспарывают раны. Ироды. Слабый подбородок затрясся, глаза вновь заблестели, морщинки вокруг глаз наполнились водой, и баб Нюра замолкла ненадолго, но взгляд не отвела. — Это твой ответ, Ульяша. Точно, обезумела. С ума сошла. Справиться со сдетонировавшей и обратившей внутренности в кровавое месиво болью оказалось Уле не под силу. Боль хлынула наружу, прорвалась сносящим все на своем пути потоком, вырвавшись из глотки и разнесясь навзрыд. Пространство погрузилось в белую вату. Кто-то, бесцеремонно вывернув ее наизнанку, вытряхнул все, что там, внутри, нашлось, – до последней капли и завалящей крошки. Перекрутил полую оболочку в жгуты и бросил изувеченное тело корчиться в агонии. Тринадцать лет… За разделяющей их единственной стеной… С гордо вздернутым подбородком, надменным взглядом и густой, выжигающей душу обидой, переросшей в принудительную амнезию. Пять лет, развесив уши, молчаливо кивая болванчиком в такт маминым суждениям. Почти полтора месяца предсмертных мук с еле слышным пульсом, потеряв себя и все смыслы одним махом. С непрерывно подступающей к горлу тошнотой, в пыли обломков разрушенных мостов, надежды и веры. Сутки в борьбе с непреодолимым желанием со всем покончить. Два часа непрерывных галлюцинаций. Час невыносимой пытки, минута истины. И ледяные объятия смерти. Где она? — Откуда в-вы з-знаете? О п-причинах?.. На большее Уля оказалась не способна. Толчки рвущегося из грудной клетки воздуха лишали мозг кислорода, создавали внутри вакуум, мешали соображать и говорить… В черепной коробке отвратительной, назойливой, жирной мухой жужжала одна-единственная догадка. Билась то в один висок, то в другой, и они пульсировали… Сознание уплывало, рот хватал пустоту… Где он? Почему она больше его не видит? Куда исчез? — Да как же? Как же не знать? – онемевшую кисть накрыла и крепко сжала теплая, несмотря на холод, рука. – Если он с кем и делился, так со мной. Семью свою никогда не беспокоил проблемами. В Егорушке всю жизнь эта замкнутость: все в себе носит, боится показать свои чувства и уязвимость, прячет их глубоко внутри, чтобы никто не нащупал и корки не сковырнул. А потом и достать не может. Но иногда, редко-редко, что-то ломается в нем и он совсем немножко открывается. Не хочет, чтобы я волновалась, бережет. |