Книга Миссия в Сараево, страница 74 – Алим Тыналин

Я положил руку на конверт.

— Тысяча динаров, Трифко. Лечение. Жизнь для твоих близких. Все, что ты хочешь. — Я сделал паузу. — Или смерть в безвестности, нищета для семьи и война, которая уничтожит все, что ты любишь.

Трифко поднял голову. Лицо мокрое от слез, глаза красные.

— Я дал клятву, — прошептал он. — Когда вступал в «Черную руку». Клятву на крови. «Жизнь моя принадлежит Сербии. Я отдам ее, когда потребуется. Я не предам братьев. Я не отступлю перед врагом».

— Клятва, — повторил я. — Красивые слова. Но слова не накормят твоих сестер. Слова не вылечат твою мать, когда она заболеет от голода и тяжелой работы.

Трифко закрыл глаза. Дышал тяжело, прерывисто.

Я ждал. Не торопил. Давал ему время думать.

Прошла минута. Две.

Наконец Трифко открыл глаза. Посмотрел на конверт. Потом на меня.

— Если я скажу… Если я расскажу тебе… — Голос дрожал. — Они узнают. «Черная рука» узнает. Они убьют меня. Убьют мою семью. Они не прощают предателей.

— Не узнают. — Я говорил уверенно. — Я профессионал, Трифко. Я знаю, как работать с информацией так, чтобы никто не догадался об источнике. Ты расскажешь мне, я передам дальше, но никто не свяжет утечку с тобой. — Я наклонился через стол. — Ты просто вернешься в лагерь, скажешь, что лечился, стало лучше. Продолжишь тренировки. Но за день до операции ты заболеешь снова. Настолько, что не сможешь участвовать. Останешься в стороне. Переживешь. И уедешь в Швейцарию. А твоя семья получит деньги, которые я пошлю через надежного человека.

Трифко смотрел на меня. Лицо измученное, ожесточенное.

— Кто ты… Кто? — спросил он тихо. — Ты правда русский журналист?

Я выдержал его взгляд.

— Я человек, который хочет предотвратить войну. Я не связан с австрийцами, даю слово. Я действительно из России. Этого достаточно?

Трифко молчал. Смотрел на конверт. Рука снова потянулась, пальцы коснулись бумаги.

Потом он резко отдернул руку. Встал из-за стола. Качнулся, схватился за спинку стула.

— Нет, — сказал он хрипло. — Я не могу. Прости меня, Соколов. Но я не могу предать братьев.

Он повернулся, пошел к двери. Шатаясь, держась за стены, столы.

Я не остановил его. Сидел, смотрел, как он открывает дверь, выходит на улицу.

Дверь закрылась. Звякнул колокольчик.

Хозяин подошел, начал убирать тарелки.

— Ваш друг плохо выглядит, — сказал он. — Совсем больной.

— Да, — задумчиво ответил я. — Совсем.

Я взял конверт со стола, убрал в карман. Достал деньги, оставил на столе, за еду, за выпивку, за то, что хозяин не слушал наш разговор.

Вышел из кафаны.

Снаружи вечер. Трифко стоял у фонарного столба через дорогу, держался за него, кашлял. Долго, надрывно. Потом выпрямился, пошел прочь, медленно, спотыкаясь.

Я смотрел, как он уходит. Худая, согнутая фигурка растворилась в темноте переулка.

Повернулся, пошел в другую сторону.

Вербовка провалилась.

Следующим утром я вышел из квартиры в семь часов. Туман стелился над Дунаем, город медленно просыпался. Торговцы открывали лавки, первые трамваи звенели на Теразиях.

Я шел по улице Краля Петра, руки в карманах. В правой руке кусочек мела.

Фонарный столб на углу Краля Петра и Французской. Я остановился, будто завязывая шнурок. Оглянулся, никого поблизости. Быстро провел мелом три вертикальные черты на столбе. Срочное послание.