Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
Но Лека научилась и ловко сбывать на толкучке уцелевшие Шурины серьги и жемчужные бусики, и довозить на фанерке, не расплескав, большое ведро воды с недалекой Фонтанки, и лепить из дуранды[13] совсем мясные на вид котлеты… Правда, волосы ей все равно не удалось отстоять: тетя категорически требовала брить голову наголо, чтоб хоть ее защитить от вшей, и девочка теперь никогда не снимала вязаную шапку… А однажды ей пришлось пройти через нешуточное испытание. Ослепительным январским днем, показавшимся бы очень жизнерадостным до или после войны, – когда ледяное, похожее на замороженный мандарин солнце лениво заваливалось в сочной синеве за макушки оснеженных лип притихшего Летнего сада, у ворот, что когда-то вели к знаменитой гранитной вазе, тихо опустилась на колени, а потом медленно повалилась набок девушка в серой беличьей шубке, шедшая впереди Леки. А та случайно была почти сыта в это утро: проходивший мимо немолодой военный вдруг задержал на девочке серьезный светлый взгляд, достал из противогазной сумки увесистый кусок хлеба, без слов сунул ей в руки и так же молча пошел своей дрогой. Хлеб оказался непривычно вкусным, чем-то неуловимо отличавшимся от мокрого и липкого из булочных, даже пах чем-то довоенным, вызвавшим в памяти что-то очень давнее и милое… Потому Лека и шагала несколько бодрее, чем обычно, и смогла вопросительно наклониться над обессилевшей прохожей. А та была уже бесповоротно мертва – даже легкая пудра снежка, слетевшего с какой-то ветки, не растаяла на стеклистых, широко раскрытых глазах, неожиданно красивых на фоне темного, как древний череп, лица. «Помирать-то помирай, только карточки отдай», – эта новая поговорка последнее время вошла в большую моду, и по негласному закону карточки считались законной добычей того, кто первый обнаруживал их у погибшего, – чаще всего их носили во внутренних карманах во избежание никогда не исключенного грабежа. Бестрепетной рукой Лека расстегнула беличью шубку и действительно увидела торчащий из карманчика бумажный уголок. Она осторожно потянула за него: карточки! Оглянулась: в непосредственной близости никого, а те медленные закутанные фигуры, что бредут в отдалении, еще нескоро сюда доковыляют! Повезло! Она осторожно развернула добычу: две взрослые карточки и три детские! Желтые хлебные и голубые мясные! В начале месяца! И прикреплены тут неподалеку, в Соляном! И даже сегодня по ним еще ничего не выкупали! Счастье захлестнуло ее. Сунув пачку листков в карман, Лека двинулась было в сторону Соляного переулка… Там вроде тоже магазин неплохой, говорят, можно только часа четыре простоять – и дело в шляпе! Но понемногу пухнущие ноги бог весть от чего отяжелели еще больше, поневоле пришлось замедлить шаг. Остановившись у какого-то парадного как бы на отдых, Лека украдкой вытащила из кармана одну карточку и прочла нацарапанный карандашом адрес – улица Пестеля, у самого собора… Однажды во время воздушной тревоги Леку загнали в бомбоубежище, устроенное в каменном церковном подвале, – огромное, человек, наверное, на пятьсот. Там в тот раз почти никого не оказалось, и старенький священник приметил ее, подошел, дал крошечную серую просвирочку, погладил по голове: «Вот. Перекрестись и скушай, деточка…» Она тогда так и сделала, и сразу стало теплей и сытней. Сегодня незнакомый солдат, наверняка сам голодный, тоже подарил ей кусок хлеба по весу гораздо значительней, чем дневной паек. А эти трое детей и двое… нет, уже только один взрослый останутся вообще без еды на весь январь. Это значит, что если у них нет припрятанных запасов или ценностей на обмен, то до следующего месяца им не дожить. Никакими силами не дожить. |