Книга Только нет зеленых чернил, страница 37 – Наталья Веселова

Примерно о том же думала, наверное, и Шура, идя хрустальным апрельским утром в недалекий Михайловский замок по знакомой гранитной набережной, оттаявшей и очищенной трудами сотен выгнанных на трудовую повинность женщин-дистрофиков, что целый месяц упорно долбили лед, сжимая неподъемный лом в покрытых цинготными пятнами руках. Но это позади. И даже можно расстегнуть пальто.

Когда начался привычный полуденный налет, Шура бросилась из канцелярии в палаты – как обычно. Она всегда безо всяких просьб помогала измученным сестрам и санитаркам переносить тяжелых раненых по лестнице в подвал – ведь каждые руки в такие минуты на счету. А страх давно отступил – все привыкли к тревогам, ведь так долго ничего ужасного в Михайловском замке не случалось… Когда Шура пробегала через бывший парадный обеденный зал – а ныне быстро пустеющую палату выздоравливающих, традиционно «своим ходом» покидавших ее под завывание сирен, на замок одна за другой упали две четвертьтонные фугаски, за пару секунд превратив в острый щебень северо-восточную часть старинного здания. Несколько десятков человек умерло разом, не успев испугаться по-настоящему. Лека узнала об этом уже через час – весть о том, что «Инженерный разбомбили», пронеслась по окрестным кварталам почти мгновенно, и, чувствуя, как медленно каменеет и стынет сердце, девочка сколь возможно быстро поковыляла к месту трагедии и молча стояла у пепелища, на котором суетились люди, до тех пор, пока не услышала, как один молоденький раненый сказал другому со странным недоумением: «Надо же – и Шуру убило… Ну, машинистку эту, которая, помнишь, еще за меня письмо писала, пока моя рука не шевелилась. Только что откопали. Жалко бабу».

Она не плакала – после первой блокадной зимы в городе уже давно никто не плакал. Придя домой, она задумчиво съела оба полученных утром хлебных пайка и выпила Шурино мутное горько-сладкое пиво, которое как раз удалось достать по ее карточке в угловом магазине. Посмотрела на четыре соевых батончика, которые берегла в качестве подарка тете на близкий, но не имеющий никаких шансов наступить день рождения, – и съела их тоже. Потом встала, взяла ведро и побрела на Фонтанку за водой. Было очень удобно: толстую фанерку, которую она зимой таскала по льду, как санки, к весне удалось приделать на стальную раму с четырьмя крепкими колесиками – от развороченной детской коляски, найденной на очередных дымящихся развалинах. Вернулась, попила теплой воды с последним кусочком сахара и пошла по Пестеля в сторону собора. Там она выложила на стойку перед старушкой-свечницей без счету комок бумажных денег, оставленных тетей дома на всякий случай, – и попросила, чтоб батюшка отслужил, что положено, по убиенной рабе Божией Александре. Свечница денег не взяла, а наоборот, сама дала Леке темную просфорку, похожую на маленький камушек с залива.

Через две недели к псковской девушке из чулана приехал жених – сержант с голубыми, как окошки в небо, петлицами, служивший где-то под Ленинградом и выбивший себе командировку до вечера, чтобы успеть заглянуть на часок к невесте. Вернувшись из «масляной» очереди и ни капли масла на этот раз не добыв, Лека устало плелась на кухню за какой-то хозяйственной надобностью и прошла бы мимо неинтересного чулана, если б из-за двери вдруг четко не донеслось ее имя. Она остановилась и прислушалась: