Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
— А… а вы? – глупо спросила Валерка, в сознательной жизни меньше всего помышлявшая о классовых различиях. Валентин с трудом, но почти засмеялся: — А я – не барышня. Мое происхождение самое знатное. Из поморов я, с Кургальского полуострова, – это на Балтике, знаешь? Рыбаки мы, из русских ингерманландцев. До революции промышляли тем, что рыбу в Петроград на лайбах[44] возили с отцом и братьями. В Питере девушку встретил, она в горничных служила – вот у такой же барышни, как ты, – женился… В пролетарии перекочевал, к Путилову на завод устроился, почти до мастера дорос… А тут – это… – Он глубоко, как бы горестно, вздохнул. – Ладно, что уж теперь… Валерке хватило потери и двух отцов, чтобы теперь искать себе на голову третьего в столь же ненадежных обстоятельствах. А Валентину не приходилось терять маленьких дочек, и он не нуждался в сентиментальной подмене. Но чем-то они друг друга тронули – их очевидная симпатия росла с каждым днем. Валерке, возможно, хотелось как-нибудь закрепить спасение этого человека, чтоб не оказалось оно таким же временным, как у политрука Введенского, и вот она уже выбирала для него простынку почище и поцелее, похлебку зачерпывала погуще, со дна бачка, приберегала редкое лекарство – и дядя Валя уверенно шел на поправку. Товарищи часто приносили ему то сахар, то хлеб – драгоценные, в сущности, подарки – и думать не думали, что бо́льшая часть их достается шустрой пигалице, которую они не все и по имени знали, но ясно было, что двигала Валентином не только простая благодарность. Вплотную подходило лето сорок третьего, всерьез обнадеживали сводки Информбюро, аэродром пока обстреливали и бомбили реже – до наступления на Ленинградском фронте оставалось еще много времени, – и выздоравливающие невозбранно гуляли в близлежащих рощах, смолили самокрутки и травили анекдоты про баб и Гитлера. Отдежурив ночь, Валерка теперь не всегда убегала спать в землянку, если не приносили раненых летчиков на первую помощь и сортировку, а стала часто после завтрака ходить с дядей Валей в любимый березняк: там вдруг полезли в великом множестве среди палых листьев замшево-оранжевые шляпки молодых подосиновиков; их следовало зорко выглядывать в тонкой путаной траве, собирать в старую наволочку и доставлять в лазарет, где девчонки тайком варили из них, добавляя какие-то хитрые травы, для себя и для раненых одуряюще ароматный, черный, как деготь, бульон. Валентин очень помогал ей в поисках, имея на грибы какое-то особое, почти звериное чутье – без него она и половины не собрала бы! Эти лесные прогулки, вполне оправданные для Валерки тем, что она приволакивала с них столько ценной еды, скоро стали ее настоящей отрадой – не столько из-за возможности вырваться из вонючей лазаретной палатки, сколько из-за длинных странных разговоров, которые они вели с этим немолодым мужчиной и которые, она чувствовала, были необходимы ему так же, как и ей. Сама не заметив как, она довольно быстро рассказала ему всю свою коротенькую, но, как оказалось, так много боли вместившую жизнь! Как убегала с мамой и елкой от милиционера, как вдруг пропали и лишь на несколько часов появились снова ее родители, как нашла через долгих четыре года прощальное письмо отца – о ней, но не ей адресованное, как надрывалась в блокаду и была ограблена соседями, а потом убита бомбой ее красавица-тетя, как посторонние люди решили смести ее из жизни, как крошку со стола, ни за что ни про что отобрав родной дом, и как из-за этого ей пришлось спрятаться в машине, которая ехала на фронт, как она спасала из-под горящих обломков своего нового любимого папу и думала, что спасла навсегда, а оказалось – на несколько коротких недель. Как ей, двенадцатилетней, и без того всю жизнь недоедавшей девочке, тяжело и плохо приходится здесь, на войне, где и взрослые мужчины не выдерживают и умирают «от сердца», так и не настигнутые ни осколком, ни пулей… |