Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 139 – Салма Кальк

— Машенька, всё видела? — спрашивает Третьяков.

— Видела, — кивает она, — всё расскажу, как было. Лина, ты большая молодец, что справилась. И я ещё раз скажу Анне Иннокентьевне, что обучение мага — это совсем не то, что обучение обычного человека, и если мага не учить, то всем худо будет.

Она подходит и обнимает меня, и этот простой жест снова вызывает у меня слёзы. Что, меня не выгонят неизвестно куда, не лишат обеда, а разрешат заниматься, как положено? Я уже и не верю.

Тем временем Третьяков открывает дверь — и в спальню тотчас же вбегает Ольга Зиновьевна, и следом за ней Эмилия, и в дверях маячит кто-то ещё.

— Почему вы заперлись? Что здесь происходит? — набрасывается она на них на всех. — Мария Владимировна, уж вы-то понимаете, почему вы позволили? Ой…

Она наконец-то видит тела на полу и замолкает. А Третьяков начинает говорить — и каждое слово его падает тяжко и веско.

— Посмотрите, Ольга Зиновьевна, хорошенько посмотрите и запомните. И подумайте на досуге, когда он у вас случится, вот о чём. У вас здесь обитали четыре девочки-нежити, и ваше счастье, что увели они только одну, а все остальные в добром здравии. Понимаете, это нежить. Нежить тоже может сохранить остатки разума, но это всё равно нежить. И если в человеке при жизни были какие-то качества, то и в посмертии они при нём останутся, уж поверьте. Но вы и сами, наверное, видели, что пятая нежить быстро освоилась и едва не увела свою подружку, и уверяю вас, одной подружкой бы не обошлось. Благодарите Ангелину, что она справилась и с девочкой в классе, и с теми, кто её увёл.

— А откуда мне знать, что это Апрелкова справилась? — Ольга Зиновьевна не сдаётся.

— В классе все девочки видели, что произошло. А что дальше — я вам расскажу, — говорит Мария Владимировна, и она тоже сурова и строга. — Или мне вы тоже не верите? Если сомневаетесь в словах его высокоблагородия Ивана Дмитриевича, то чьё свидетельство вы готовы принять во внимание?

Ольга Зиновьевна тут же умолкает и поджимает губы, и переключается на Эмилию. Та стоит, бледна и несчастна, смотрит на тела на полу, и слёзы безмолвно льются по щекам.

— Поняла, как бывает, если за порядком не следить? — говорит ей Ольга Зиновьевна.

— Нет, не в порядке дело, — качает та головой сквозь слёзы. — Лизу никто не любил, вот она и старалась всем попасть на глаза. Вам, мне, Арине Васильевне, Анфисе-кухарке, дамам-попечителям, старшим девочкам и ещё кому-нибудь. Только бы её приметили, сказали ласковое слово, обняли и пожалели. Потому и пошла с неживыми, что думала — теперь-то точно приметят. И была готова уводить сама, тоже чтобы одной не оставаться.

— Мы не обязаны их любить, — изрекает Ольга Зиновьевна. — Мы должны заботиться о том, чтобы они были сыты, одеты, заняты делом. Чтобы не пошли по кривой дорожке, ни мальчики, ни девочки. Чтобы понимали, что жить надобно честным трудом. И чтобы по завершении обучения могли тем честным трудом заработать себе на кусок хлеба. И это уже много, понимаете, Эмилия Карловна? Понимаете, сколько ресурсов всё это требует и каких денег стоит? На любовь уже ни сил, ни средств не остаётся. И чтобы не допускать подобного, — кивает она на лежащие тела, — нужно хорошенько за ними присматривать! Это же Вера Рябцева, Люба Толстых, Варя Вишнёва и Туся Маркова, — говорит со вздохом. — Они ж в эпидемию год назад все умерли, и что пошло не так? Отпели, как положено, что там ещё-то?