Книга Наследие графского рода, страница 89 – Таисия Тишь

На сей раз Юра не сдержал короткого, едва слышного смешка.

— Наверное, потому что они ближе всего. И пахнут... по-своему. — Он откинулся на локте, голос стал чуть живее. — Это она от голода, не со зла. Фрося у нас в телеге, кстати, все мешки пыталась пожевать! До дыр. А подол шинели дяди Володи ей самым вкусным казался, пока мы отрубей не достали. Еле от добра отвадили. Он от неё, как от штыковой, отбивался.

Картина, как суровый Владимир, важный врач, отмахивающийся от настырного рыжего пятна, мелькнула перед глазами. Уголки губ Павла дёрнулись, выдав почти улыбку. Ночной кошмар отступил, растворившись в этом простом, почти бытовом воспоминании.

Павел помолчал, а потом посмотрел на Юру прямым, испытующим взглядом.

— Дядя Володя тогда маме сказал... что ты купил Фросю, потому что я нарисовал козу. На том рисунке, где мы с мамой и Марфа.

Это было не вопрос, а проверка. Юра встретил его взгляд и просто кивнул. Один раз. Твёрдо. Да.

Павел замер. Знать — одно. Услышать подтверждение — совсем другое. Щёки его слегка заалели от смущения, глаза забегали. Он потупился, ковыряя ногтем щербинку на полу.

— А это... дорого, да? — пробормотал он, словно признаваясь в чём-то постыдном.

Юра наклонил голову.

— А почему ты переживаешь?

— Ну... — Павел пожал плечами, заговорил быстро, сбивчиво, как бы оправдываясь перед кем-то невидимым. — Она шинель портила, мешки... но молоко даёт... тёплое... а ещё из него мама, знаешь, сколько всего делала? И сыр, и творог, и сметану... — Он замолчал, поднял глаза, и в них вспыхнула какая-то тихая, серьёзная убеждённость. — ...И она... тоже хорошая.

Последние слова он произнёс почти шёпотом, но в них прозвучала вся сила его детской, незыблемой веры в то, что «хорошесть» — высшая и окончательная ценность в этом мире.

Юра смотрел на него, и что-то в груди сжалось, не больно, а тепло.

— Она того стоила, — сказал он очень тихо, но так, что слова легли между ними, как печать.

Павел кивнул. Уже не смущённо, а с пониманием. Сделка была заключена, ценность подтверждена.

Он зевнул, по-настоящему, по-детски, во весь рот, и потянулся, косточки хрустнули.

— Ладно. Я спать.

— Спасибо за воду. Иди спи. Завтра Фросю покормим.

— Хорошо.

Павел развернулся и зашагал к занавеске. Его босые пятки отбивали по полу чёткую, быструю дробь: топ-топ-топ-топ. Не крадущийся шаг загнанного зверька, а уверенный, лёгкий шаг хозяина, знающего своё дело. На пороге он обернулся. Лунный свет падал на его серьёзное личико.

— Если опять будет, я услышу, — сказал он просто и исчез за ситцевой пеленой.

Послышался шорох соломы, скрип полатей, потом звуки стихли.

Юра остался сидеть в темноте. В руке всё ещё была помятая жестяная кружка, теперь холодная. Кошмар отполз, оставив после себя ломоту в теле и странную, непривычную лёгкость на душе. В голове, ещё недавно заполненной только тактическими расчётами и призраками прошлого, теперь ясно проступила другая карта. Не карта угроз и обороны. Карта мира Павла. С Бабой Нюрой и её блюдечком. С молчаливым дедом Михеем. С девочкой, которая смотрит «правильно». С козой, жующей рукава. С врачом, «как наш Володя», и сестрой Олей, что ставит на ноги. И с ним, Юрой, который неожиданно для себя стал тем, кто покупает коз, потому что мальчик нарисовал её на бумаге. Эта хрупкая и наивная карта, сотканная из обрывков детских наблюдений, показалась ему теперь важнее любых прочих.